Тульповод
Шрифт:
Но труднее всего было выносить самого себя. Михаил всё чаще чувствовал, будто оказался в плену собственных гексаграмм — замкнутых смысловых структур, в которые его сознание теперь автоматически раскладывало происходящее. Каждый выбор, каждое слово, каждое действие казались частью сценария, заранее заданного внутренним кодом. Он не мог отделить своё настоящее «я» от схем, которые сам когда-то изучал и анализировал. Всё было символом, узором, предсказуемым резонансом. И в этом порядке не оставалось места простоте — или свободе.
Как и все, он подвергался страхам и сомнениям, гневу и зависти, но в отличие от большинства, за кем он наблюдал,
Мир лишился красок. Когда-то его смыслом стала Анна. Потом — Институт. Теперь земля буквально уходила из-под ног. И страшнее всего было осознавать: он был на грани потерять и то и другое. Как будто всё, что связывало его с жизнью, растворялось. Как будто внутри начиналась зима, без начала и конца.
Конечно, он всё ещё видел хорошее. Счастье, доброту, радость, наивность, искренность. Но всё это казалось чем-то внешним, далёким — как будто мир светился за стеклом, а он сам оказался по другую сторону. Особенно остро это проявлялось в отношениях с Анной: там не осталось ни наивности, ни лёгкости, ни тепла. Будто всё хорошее испарилось, оставив только тени и раздражение.
Он ощущал, что словно заразился какой-то болезнью — незаметной, медленной, но разрушающей. Всё, что было ярким, теперь стало тусклым. А что до остального мира — что с того, что где-то там хорошо, если ему здесь плохо?
Ему уже было неважно, создаёт ли он оружие, следует ли путём, уготованным Богом, или просто течёт в потоке событий, как путник в тёмном лесу своих страхов и ожиданий. Всё теряло однозначность. Всё стало частью структуры, но самой сути — он больше не чувствовал.
Он хотел, чтобы всё поскорее закончилось. Чтобы Институт забрал его творение себе, заархивировал его в хранилищах и провёл ритуал Забвения — чтобы освободить его от этой связи. От ответственности. От собственного творения. Хотел забыть, как будто этого никогда не было. И чтобы тишина внутри снова стала по-настоящему тишиной.
Поэтому каждый рабочий день он выкладывался до предела. Работал с максимальной самоотдачей, как будто хотел ускорить завершение, проскочить этот этап, выжечь всё до дна. В этом напряжении было не столько стремление к результату, сколько жажда освобождения.
На последней неделе перед считыванием Михаил начал замечать странности — сначала мелкие, но всё более настойчивые. Он уже не доверял своим ощущениям полностью, подозревая в себе паранойю. Но от этого тревога только усиливалась.
Анна вдруг сказала, что его, видимо, очень полюбила её мать. Мол, постоянно спрашивает о нём и его работе, а сама Анна не знает, что и ответить. — Ты мне ничего не рассказываешь, — с упрёком сказала она. — Что я ей скажу? Вот бы она моей жизнью так интересовалась... — добавила с холодной усмешкой.
Михаила это насторожило. Он не мог избавиться от чувства, что за этим — что-то большее. Может, Анна просто ревновала. А может... действительно кто-то собирал о нём информацию.
Второй тревожный сигнал пришёл от Софии. Она перестала реагировать на привычное обращение — «Софи», которым Михаил всегда звал её обращаясь к их общему детству. Поначалу он
Он решил действовать. С Анной — мягко, без подозрений, просто расспросить подробнее о её матери.
На самом деле, Михаил уже был неплохо знаком с родителями Анны — по дню их знакомства с ним и по её рассказам. Но тогда он не придавал особого значения их связям. Сейчас, в контексте всего происходящего, его интересовали не столько мать или отец как личности, сколько их внешние связи. То, что могло бы пролить свет на природу интереса семьи Анны к проекту Института.
Отец Анны был чиновником Мирового правительства, занимал должность в Наблюдательном совете по экономике. Михаилу это показалось логичным — именно он, казалось бы, должен был интересоваться такими экспериментами как Член правительства. Но, по словам Анны, именно мать всё чаще упоминала Михаила, расспрашивала, интересовалась его участием. Это казалось нелогичным. Мать Анны, в прошлом — куратор культурных инициатив, занималась искусством, поддерживала программы адаптации для стран отказников и работала с адаптантами, помогая им интегрироваться в новое общество. Именно она курировала программы поддержки культурной идентичности, занималась благотворительными проектами в регионах с нарушенной инфраструктурой.
Чтобы разобраться, Михаил решил уточнить — как в их семье распределялись роли. Ответ Анны его удивил: главная в семье — мать. Хоть со стороны это выглядело не так. Именно благодаря её связям отец в своё время и получил свою должность. Её род уходил корнями в старую европейскую линию, якобы существовавшую ещё с XIII века, пережившую все четыре Мировые войны. Семья традиционно занималась социально-политической деятельностью, и её родственники были связаны с международными гуманитарными и дипломатическими структурами.
Отец, напротив, не имел подобных связей, но обладал отличным образованием в сфере плановой экономики. Его назначили куратором экономических отношений с автономными коммунами и странами отказа — регионами, где власть Аллиенты была ограничена, и важнейшие решения всё ещё принимались через личные коммуникации, а не через протоколы ИИ.
Для Михаила всё это звучало слишком сложно и слишком идеально вписывалось в параноидальный контекст. Он почувствовал, что дальше расспрашивать не имеет смысла. Анна и сама, казалось, не так уж много знала. Лучше будет проверить всё самому: выяснить, откуда у матери такой интерес и что именно она могла знать о его работе.
Софию он решил срочно передать на диагностику. Единственным, кому он действительно доверял, был Мэтью. Михаил передал ему ключи доступа к блоку в блокчейне, где хранился код, история взаимодействий и журналы запросов. Он не чувствовал страха — скрывать особо было нечего. Михаил давно привык отключать гаджеты, когда говорил или делал что-то, что не должно было быть услышано. Но сейчас он чувствовал: лучше проверить. Пока не поздно.
Ответ пришёл через несколько часов. Мэтью дал однозначное заключение: система Окулус и интерфейсы Умного дома действительно подвергались внешнему вмешательству. Кто-то получил — или, по крайней мере, пытался получить — доступ к аудио- и видеозаписям.