Тульповод
Шрифт:
— Но мы создаём технологию, — тихо, почти сдержанно сказал Михаил, — которая может породить оружие, которого ещё не описано ни в одной фантастической книге. И мы даже не будем знать, когда оно появится, и в чьих руках окажется.
Слова повисли в воздухе.
Власов отвёл взгляд.
— Значит, ты просто инструмент. А я — миссия.
— Может быть. Но инструмент должен понимать, в чьих он руках, — мягко ответил Михаил.
— Мы всегда чему-то служим. Я служу Богу, не Дьяволу, — тихо сказал Власов, глядя в сторону.
Михаил молча кивнул.
— Но нас будут судить не по намерениям, а по последствиям, — продолжил
Власов начал уходить в себя. Его пальцы нервно стучали по столешнице, взгляд стал рассеянным, будто что-то внутри него разлаживалось. Михаил чувствовал, как разговор начал напрягать его собеседника. Он стал слишком нервным, и вдруг Михаила охватило нехорошее предчувствие: а тот ли это человек, которого он знал раньше? В памяти всплыл Власов на занятиях по рукопашному бою — резкий, порой агрессивный, сдерживаемый только усилием воли.
Михаил напрягся и решил сменить тему разговора, но было поздно. Что-то в выражении Власова изменилось. Между ними легло напряжение. Как будто каждый начал чувствовать, что их дороги расходятся. И не просто в убеждениях — в направлении движения.
Когда Михаил вышел из небоскрёба, он не стал сразу вызывать такси. Внутри всё ещё гудел напряжённый разговор, требовалось время, чтобы переварить. Он решил пройтись пешком пару кварталов, прочистить голову.
На следующем перекрёстке, у входа в небольшой двор, он вдруг заметил знакомый силуэт автомобиля. Такой же стоял на парковке Института в самый первый день его приезда. Рядом — фигура робота-консьержа. Серый корпус, стандартная модель. Внешне — абсолютно типичный Вэст.
Михаил замедлил шаг. Он поднял руку и помахал. Робот не отреагировал. Ни движения, ни взгляда, будто не понял, что жест адресован ему. Или понял, но решил проигнорировать.
Михаил почувствовал, как по спине прошёл холодок. Может, совпадение. А может, слежка? В свете последних разговоров — более чем логично. Его подозрения о характере проекта становились всё острее. А теперь — ещё и чувство, что за ним могут наблюдать.
Глава 10. Роботы не молятся
После выходных Михаила ждала напряжённая работа с по созданию тульпы внутри своего сознания. Он быстро понял, почему оказался следующим в очереди: всё, на самом деле, уже было подготовлено. Отлажено. Обкатано. Его собственный процесс был скорее сбором конструктора по инструкции — несмотря на кажущуюся глубину. Но работы всё равно было много. Только теперь она шла легче, чем во время экспериментов.
— Тяжело в учении — легко в бою, — шутил Скалин, который в последние дни всё чаще находился рядом буквально. Он не принимал участия в процессе, так как не был научным сотрудником, но его присутствие вдруг стало постоянным, и Михаил всё чаще ловил на себе его внимательный взгляд.
Ему предстояло пройти весь путь формирования тульпы заново — только уже в собственной голове: от концепции и структурирования до первых проекций и стабилизации. Сроки были обозначены условно — около двух недель. Это был интенсивный, почти непрерывный процесс — но давался он Михаилу легче, чем он ожидал. Возможно, потому что многое уже было прояснено на подготовительных этапах.
Труднее давалась повседневная жизнь и особенно — выходные. Двух дней было недостаточно, чтобы по-настоящему переключиться.
Он смотрел новости — и видел за ними не просто события, а их скрытую динамику, как перетекание одной гексаграммы в другую. Он слышал обычные диалоги в транспорте, в кафе, по радио — и чувствовал их сложные переплетения: манипуляции, тонкие обвинения, навязывание вины, взаимные одолжения, пассивную агрессию, эмоциональный шантаж, ложную заботу, недосказанную угрозу, стремление к власти, уход от ответственности. Каждая интонация, каждая пауза теперь раскрывалась как сложный узор, в котором просматривались мотивы, причины и возможные следствия.
Общение с Анной становилось всё более невыносимым. Михаил ловил себя на мысли, что больше не может смотреть на неё как раньше. Он видел в ней принцессу, сбежавшую из Хрустального замка в суровую реальность, но не отказавшуюся от привычек этого замка.
Он чувствовал вину. За то, что не мог уделить ей больше времени, больше внимания, за то, что был всё глубже увлечён работой в Институте и своими мыслями. И в то же время — ничего не мог с этим поделать. Он ощущал ответственность за её чувства, даже если разум подсказывал: он не делал ничего неправильного. Не предавал, не нарушал договорённостей. Но это не облегчало тяжести вины.
Он понимал: во многом это чувство связано с тем, что Анна, прямо или косвенно, обвиняла его в отдалении. Её интонации, обиды, замалчивания и тонкие уколы всё больше втягивали его в эмоциональную воронку. Он вовлекался, даже если знал, что это ловушка. Он всё ещё любил её — и не мог выстроить границы, которые защитили бы его. Всё, что он знал и понимал о психологии, об отношениях, о когнитивных структурах, не помогало. И от этого внутри нарастал глухой гнев — на неё, на себя, на всю ситуацию. Проблемы были не только в недостатке внимания. Для Анны даже доход в тысячу гейтс казался дном, почти нищетой — хотя такой уровень могли себе позволить лишь десять процентов населения Северной части планеты и не более одного процента Южной. Её требования, реакция на бытовые мелочи, даже способ, которым она заказывала еду или делала замечания, вдруг обнажились в глазах Михаила как набор бессознательных сценариев — и он уже не мог это «не видеть».
Она никогда не попрекала его напрямую. Но Михаил чувствовал, что сам факт того, что она живёт за его счёт, угнетает её. Он понимал, что она ощущает уязвимость и зависимость, и это задевало её гордость. Он чувствовал это и страдал, потому что не знал, что с этим делать. Он не мог предложить ей другого пути, не мог снять с неё это чувство. И хотя разум говорил ему, что он не виноват, что он не обязан решать её внутренние конфликты, чувство вины никуда не уходило. Он чувствовал себя втянутым в её внутреннюю борьбу, в её ожидания и обиды. Он любил её — и не знал, как остаться целым. И всё его знание — о границах, о ролях, о паттернах — ничего не стоило, потому что он уже был внутри. Беспомощный. Раздражённый. Виноватый. И от этого становилось только хуже.