Туман

Гамос Лина

– У вас была пневмония, - голос у женщины был приятный под стать удивительно располагающей внешности.
– Вы долго были без сознания, теперь все в порядке, вы пришли в себя, хотите воды?

Я кивнула, соглашаясь с ее предложением касательно воды, очень хотелось пить и очень хотелось кушать. Выпив стакан воды через соломинку, любезно приготовленную дамой, я в изнеможение откинулась на подушки.

– Слабость пройдет, я распоряжусь принести обед, что - нибудь легкое, вы были сильно истощены, когда вас обнаружил случайный прохожий.

– Я в клинике?

Голос слабый, почти писк, сколько же дней я здесь провела, но спросить еще что - то сил уже не было.

– Вас перевезли несколько дней назад, вначале доставили в благотворительное учреждение,

но потом ваше состояние позволило транспортировку в данную клинику. Вам непременно понравится у нас.

Я улыбнулась, немного скованно и несмело, любезность женщины была приятна, но столь не привычна для меня. Потом я увидела свое отражение в хромированных приборах и потрясенно уставилась на расплывчатую картинку.

– Санобработка, - коротко пояснила сиделка, невольно прикасаясь к моим коротко остриженным волосам.
– К сожалению, это обычная практика в благотворительных клиниках, куда привозят беспризорных пациентов.

Потом мне принесли обед, и я позабыла о своем непрезентабельном внешнем виде. После я уснула, довольно улыбаясь тому, что попала именно в эту клинику, где такой заботливый персонал и очень вкусная кухня. Я сравнительно быстро поправлялась, мне разрешили ходить по палате, принесли множество книг и постоянно кормили, маленькими порциями и только то, что мне нравилось. Я читала, гуляла по палате, с интересом разглядывая репродукции картин на стенах, очень много спала. И не думала, совершенно не думала куда пойду после, волнений мне хватило до этого, почему бы просто не пользоваться моментом, ни куда не заглядывая, ничего не строя, ни о чем не переживая, ни чего не думая. Кхан далеко, я не вернусь к нему и это главное составляющее моего персонального счастья. Я почти ничего не знала об обществе и его быте, вначале запертая в поместье, потом ограниченное общество коммуны с его собственными правилами и странными взглядами на окружающее нас. Поэтому я не удивлялась предупредительности персонала, восхищалась качеством блюд и роскошной обстановке в палате и не подозревала об истинной стоимости пребывания в подобном заведение. Кхан платил за все, обеспечивая мне королевский уход и высококлассный комфорт, я же наивно полагалась на лучшее в людях. И меня вовсе не удивило то, что персонал клиники помог восстановить якобы утерянные, с моих слов, документы, более того, мне нашли жилье и даже устроили на службу секретарем недалеко от дома. Небольшая фирма с минимальным штатом служащих и, соответственно, крошечной зарплатой, но я могла думать только о том, что напрасно боялась Кхана, напрасно опасалась получить документы и наслаждалась, полностью растворялась в том, что меня окружало. Уютный домик в пригороде, далеко на окраине, но контора через дорогу, приветливые соседи и любезные приглашения на вечерний чай. Меня почему - то не пугал просто таки поразительный фарт, я была слишком занята обустройством, чтобы здраво мыслить о совершившихся событиях. Настойчивое внимание соседей, удачно переехавших в соседский дом незадолго до меня, умиляло, настоятельные расспросы сослуживцем о моих занятиях удивительно трогали, меня совершенно не напрягал повышенный интерес к моей скромной персоне. Я буквально таяла от всеобщего внимания, меня видели, меня замечали, меня хвалили, меня считали достойной чьего - то общества. Я не была только шлюхой Кхана, обо мне никто ничего не знал, и со мной хотели общаться, никто не считал меня недостойной внимания и уважения.

Он появился, когда я уже полностью уверилась в собственной недосягаемости для его власти. Какое - то тревожное чувство внезапно разбудило меня посередине ночи, возможно, знакомый аромат парфюма Кхана или скрип пола под его неспешным шагом, когда он входил в спальню, или пресловутое предчувствие перемен. Я испуганно распахнула глаза и включила ночник и почти не испугалась. Он расслаблено восседал в кресле напротив меня, закинув ногу на ногу и безмятежно улыбался, разглядывая меня, напряженно сжавшуюся под его насмешливым взглядом.

– Привет.

Я судорожно вздохнула, не осмеливаясь шевельнуться, убежать,

спрятаться и испуганно молчала, прекрасно осознавая, что бить будет, обязательно будет, жестоко, в полную силу, без жалости, не обращая внимания на ненужные извинения. Хотя за что мне извиняться, какими словами, он приказывал, я исполняла, у меня не было прав, я должна подчиняться и покорно принимать наказание, я не должна была убегать. Я его собственность, я принадлежу ему, у меня нет прав на собственные поступки или желания.

– Не думал, что мы встретимся.
– Кхан устало помассировал длинными сильными пальцами шею, повел плечами, словно разминаясь, но при этом, не сводя с меня напряженного взгляда.
– Загородный дом полностью разрушен ураганом и случившимся затем пожаром, я надеялся на то, что ты смогла выбраться, но никто не обещал чудес и никто не видел тебя после бури. Я нанял ищеек для поиска и теперь только представь мое беспредельное удивление, когда секретарь вдруг доложил, что на встрече со мной настаивает некий мужчина с весьма занимательным предложением. Я отступаюсь от захвата фамильного бизнеса, он в обмен на сговорчивость сообщает о местонахождение моей беглой супруги. На встречу, кстати, он принес портрет, но ты сбежала и снова я не смог найти тебя, пока детективы не наткнулись на безымянную, истощенную бродяжку с пневмонией и в беспамятстве, отдаленно напоминавшую Сани Аканти. Я немедленно вылетел сюда, оплатил твое пребывание в частной клинике. Потом помог устроиться, заботливо создавая иллюзию твоей самостоятельности, исполнял твою мечту, но дольше сдерживаться, увы, не могу. Я хочу тебя, хочу с тобою спать, ты принадлежишь мне.

Кажется, я захныкала, затравленно вжимаясь в стену за спиной, последние слова Кхана обещали мне незабываемое путешествие в подвал и избиение.

– Сани, - он не изменил положения в кресле, только закинул руки за голову и снова непринужденно улыбнулся мне.
– Я думал, что мы больше не встретимся, ни на что не надеялся, так почему ты сжимаешься и рыдаешь? Ты не допускаешь того, что я мог измениться, стать несколько более сговорчивым, даже увидеть в тебе что - то значимое для меня в дальнейшем? Я не трону тебя, уж слишком мне тебя не хватало, я соскучился.

Это он уже мне обещал, затрещина не считается, она почти прикосновение, только вот страх от этого меньше не становится. Наверное, он что - то читает в моих глазах, потому что медленно поднимается и подходит ближе. Легко вырывает из судорожно сжатых кулачков плед, небрежно отбрасывая его в сторону, наклоняется, касаясь кончиками пальцев скромного выреза моей рубашки, шепчет:

– Сними сама.

Я поспешно стаскиваю сорочку и напряженно застываю в ожидание следующего приказа, и он не заставляет долго ждать.

– Дальше.

В голосе плохо скрытое нетерпение, он не отводит пристального взгляда, я исполняю приказ, и он удовлетворенно скалится, явно насмехаясь над моей торопливой исполнительностью. Я точно знаю, что будет потом, но пытаюсь успокоить рваное дыхание и не расплакаться. Зачем вынуждать его наказывать меня прямо здесь и сейчас?

– Разведи ноги.

Он ставит кресло напротив и снова опускается в него, упираясь подбородком в сцепленные в замок пальцы, затем сквозь сжатые зубы холодно цедит:

– Поласкай себя.

Эта игра между нами неизменно заканчивается одинаково, меня наказывают за то, что ничего не чувствую. И теперь он тоже пристально наблюдает за тем, как я ритмично потираю лоно, ввожу в него пальчик, пытаясь изображать соблазнительный акт, безуспешно, конечно, у меня не получается играть по его правилам. Я ужасно плохая актриса, не умею обольщать и, убедительно стонать перед ним получается исключительно только после побоев. Неожиданно он накрывает мою руку своей, притягивает к губам и целует. Медленно скользя губами и языком вдоль каждого пальчика, облизывая и посасывая, не отрывая от меня все того же пристального взора, сковывающего инеем, не позволяя отвернуться, принуждая покорно принимать то, что он со мной вытворяет. Потом Кхан опускается на колени и, криво усмехаясь, произносит: