Твари
Шрифт:
Зинченко включил рацию и принялся вызывать штаб.
Костя стоял на углу, глядя на сполохи пламени. Кольцо ОМОНа уже раздвинулось, дойдя почти до места, где стоял он. Вспышки пламени становились все более редкими, но теперь слышны были гулкие выстрелы дробовиков и помповых ружей. Эмчээсники, подумал Костя. Значит, с домов поснимали. Значит, из тех домов выгнали всех, так, что ли, получается?
Он обвел взглядом видимую ему территорию участка. Да, неизлечимо любопытных — и тех как повымело. Все по домам. И крышки унитазов, небось, кирпичами придавили. Вот так-то лучше. А то выползали
Собачья работа, подумал участковый. Дурная работа, несерьезная. Бомжи да мордобои по одним и тем же адресам. Узбеков-таджиков, да хохлов с молдаванами выковыривать. Их, бедолаг, понабьют по пятнадцать-двадцать в квартиру, на полу живут, сухомяткой загрызают, а хозяйка, от дурных цен на свое говно «хрущевское» ошалевшая, в месяц с них гребет столько, сколько лет шесть назад вся ее вонючая хата с потрохами стоила.
Собачья работа, подумал старлей. Вот закончится вся катавасия эта — попрошусь к Петру Андреевичу, в отдел его попрошусь. Там люди реальным делом занимаются, а не шляются от мусорки до мусорки.
Костя посмотрел через дорогу, в сторону супермаркета. Освещение нормальное, дежурное освещение. Закрыли-то его еще вчера, когда с Гошкой вся эта история приключилась. Закрыть-то закрыли, но как-то дверь отсюда не очень смотрится… Прикрыта, что ли, просто?
Участковый одернул форму и зашагал через проспект Шаумяна, не отрывая взгляда от двери. Внезапно ему показалось, что боковым зрением он засек какое-то движение в магазине. Костя резко крутнул головой: так и есть. Фигура тоже заметила милиционера и присела за стойкой.
— Ах ты, мразь, — процедил участковый. — Мародерская ты тварь. Люди гибнут, а ты, выродок…
Теперь он шагал размашистым, быстрым шагом, на ходу доставая из кобуры свой «Макаров». Пострелять бы вас, сволочей, без суда и следствия. Все на планете дышать чище стало бы.
Он рывком открыл дверь в магазин, потом, остановившись, посмотрел на замок. С мясом порвали, монтировкой, небось. Костя шагнул внутрь.
— А ну выходи, гнида.
Тишина.
— Я тебе слово даю, паскудник. До трех считаю, а потом стреляю прямо по той полке, за которой ты примостился. Раз…
Из-за прилавка с копченостями вынырнули два долговязых подростка лет по семнадцати, задрав тощие руки вверх. В каждой руке у них было по бутылке водки.
— Закуску еще не подгребли? — Старлей сплюнул. — Отбросы вы, а не люди. И никогда из вас людей не получится.
Справа, ближе к стене, раздался звук, словно на пол упал нетяжелый пакет.
— Еще один? — спросил Костя, не сводя глаз с парочки мародеров.
— Н-нет… — отозвался один. — Нас тут двое всего, честное слово, товарищ майор…
— Полковник, а не майор, чмо ты нестроевое! — гаркнул Костя. — Три звезды видишь?
— П-п-полковник… — дрожащими губами пролепетало чмо, но участковый его уже не слушал. Он осторожно огибал ряд полок с продуктами, держа пистолет наготове.
Паскудство, подумал участковый. Не сказать, чтобы так уж жарко было — совсем не жарко, а пот мгновенно
— Честно, нас двое всего, — плачущим голосом проговорило великовозрастное дитя.
— Цыц, — негромко скомандовал Костя. — Цыц.
Ну, старший лейтенант Гриценко, сказал он себе, с Богом.
Костя резко выскочил из-за стойки, поводя стволом вдоль ряда между полкой и стеной. И тут же нажал на курок, потом еще раз, еще и еще. Огромный даймондбэк заколотил хвостом на месте. Хребет тебе, тварь, размозжил я все-таки, радостно подумал Костя. Метров с трех, а уделал.
— Бегом отсюда к гребаной матери, быстро! — заорал он.
Воришки стояли не шевелясь.
— Кому сказал, идиоты, здесь змеи!
Эту фразу дважды повторять не пришлось. Бутылки с водкой полетели на пол, раздался звон стекла, и два грабителя в долю секунды вылетели из магазина.
Костя был уверен, что боковым зрением удерживает гремучника, бившегося в судорогах на полу. Теперь он перевел взгляд на змею. И это было самым странным, что случилось с Костей Гриценко за всю его двадцатисемилетнюю жизнь.
Он с удивлением смотрел, как тело даймондбэка вдруг, распрямившись, поплыло над землей в его сторону — с разинутой пастью, преодолевая в секунду не более миллиметра. Невероятно, непонятно медленно — так, как бывает разве что в кино. Еще больше удивило Костю то, что думал он сейчас не о гремучнике и не о том, что уйти от броска не составило бы никакого труда — тем более, что тот в своем броске даже не плыл, а словно завис в воздухе, почти не двигаясь вперед.
А думал участковый о том, как они с дедом — тогда еще живым дедом — ездили на дачу, да какую там дачу, не дача, а так, халабуда, места хватало разве что лопаты с тяпками держать да старый матрас на пол бросить. И как к вечеру, надергав зеленого лука и набрав пупырчатых колючих огурцов, они, макая все это чудо в крупную, очень крупную соль, — дед другой не признавал — весело хрустели июньской зеленой вкуснятиной, заедая ее толстыми ломтями хлеба. И как перед сном, когда темнота укутывала все вокруг, а небо начинало посверкивать мириадами крошечных звезд, дед рассказывал ему сказки — даже не сказки, а байки, где понятные и знакомые ему, Косте, вещи, перемешивались с древними и непонятными историями, событиями, существами. А еще ему вспомнилось, каким монотонным и ровным был голос деда — негромкий, спокойный голос, а он, пятилетний мальчонка, изо всех сил старался не заснуть, потому что дед рассказывал так интересно, и он боялся пропустить хотя бы одно слово…
Они опускались на пол вместе: Костя, под которым подогнулись вдруг переставшие его слушаться ноги, и гремучник, спаливший остатки своих жизненных сил на этот последний бросок. Даймондбэк затих, так и не закрыв растянутую до предела пасть. А старший лейтенант Гриценко медленно привалился боком к стене, выронив пистолет из разжавшихся пальцев — и продолжая удивленно улыбаться, потому что шел он сейчас к этой старой халабуде-дачке, возле которой поджидал его дед, сидевший на корточках и раскладывавший на газете хлеб, огурцы и зеленые перья молодого лука.