Твари
Шрифт:
Разлапистая ветка над его головой слабо покачивалась, время от времени перекрывая тусклый свет фонаря и рисуя прихотливые тени на стене дома. Телешов рассеяно наблюдал за тем, как менялся этот рисунок. Вот чья-то многопалая рука покачалась вверх и вниз, словно успокаивая кого-то, между третьим этажом и вторым. Вот порыв ветра взметнул эту руку еще выше. Вот…
Сергей замер.
В окне четвертого этажа, забравшись с ногами на подоконник и прижавшись личиком и ладошками к стеклу, был ребенок. Тот самый, молчаливый и как будто ничейный малыш, смирившийся со своим недетским одиночеством.
Ребенок смотрел на него.
Алина, повернувшись к Телешову, проследила за его взглядом и тихо охнула.
Сергей не сводил глаз с маленького, едва освещенного личика. Нет, даже не с личика — он не мог оторваться от его немигающих, немыслимо спокойных — и от того скорбных какой-то ужасающей, непонятной для нормального взрослого человека скорбью — глаз. Сейчас он слился с ними, слился с самим малышом, со всем существом его, сейчас он был им, сейчас уже его сердце сжимала ледяная рука космического одиночества, и его невидящие глаза смотрели на мир, в котором ему не было места. В одно мгновение он почувствовал бездонную боль этого крошечного существа — боль давно притупившуюся, давно знакомую, давно привычную, и от того еще более страшную. Боль эта сдавила ему сердце, и Сергею показалось, что оно остановится, что оно просто не захочет биться, потому что всего этого слишком много для взрослого сердца: всего этого одиночества, скорби, забытости, ненужности и заброшенности.
В одно мгновение Сергей взглядом сказал мальчонке в окне все: что он не забыт, что он не один, что он любим — Сергей влил в его глаза и в маленькую его душу всю любовь, которая в этот лучший, главный, первый день его жизни через край наполнила все его существо, умершее, казалось, для всякой любви. И так много ее было, так много этой любви — слишком много для одного. Сергей взглядом умолял мальчонку взять малую ее толику, если уж он не может взять всю эту любовь целиком, отогреться, растаять, ожить… В этот момент ему показалось, что мальчонка едва заметно кивнул. Чуть-чуть. Может быть, это снова была всего лишь причудливая игра теней, но Сергей мог поклясться, что они поняли друг друга и договорились обо всем.
В следующее мгновение он уже бежал к подъезду. Он не слышал крика Алины, позвавшей его по имени, не слышал разразившегося проклятьями Кремера, не видел стоявших перед ним фигур с дробовиками — он просто скользнул между ними, как тень.
Скользнул как тень — и тенью растворился в распахнутой пасти проклятого дома.
3
Сергей едва скрылся в полуосвещенном проеме двери подъезда, как Кремер, схватив за плечо ближайшего МЧС-ника, заорал:
— Брезент, быстро!
Трое спасателей тут же бросились в сторону Казанской, где вдоль тротуара стояли грузовики с подручным инвентарем.
Майор, став чуть впереди Алины, смотрел, как фигура Телешова мелькает в застекленных проемах лестничной клетки. Между первым и вторым. Между вторым и третьим.
— Спокойно, Аля, спокойно, — бормотал Кремер. — Хорошо Сережка идет, как крейсер идет Сережка,
Ни он, ни Наговицына не обратили ни малейшего внимания на это «Аля» — вместо привычного «Алина Витальевна». Не моргая, они смотрели наверх, на светившиеся слабым светом окна подъезда.
Туда же, наверх, были направлены взгляды и всех остальных.
Кремер на мгновение обернулся, сверкнув глазами:
— Где брезент?
— Здесь, — отозвался один из спасателей, притащивших свернутое в трубку брезентовое полотнище.
— Так раскручивай, мать ее брезентухи — живо!
Майор снова развернулся. Фигуры Телешова видно не было.
— Где? — отрывисто спросил Кремер, не поворачивая головы в сторону Ламанчи.
— Был между третьим и четвертым, — пересохшими губами проговорила Алина. — Дальше не знаю.
Он влетел в прихожую и ринулся было вглубь квартиры, но тут же опомнился, вернулся и закрыл входную дверь. Они могут еще быть в подъезде. В любой из квартир, из тех, что нараспашку. Нет гарантий, куда побегут.
Есть ли они здесь? А какая разница, подумал он. Да и вряд ли — ведь мальчонка жив.
Он помотал головой, пытаясь понять, где должен быть ребенок.
— Малыш! — позвал Телешов.
Молчание.
Ну не почудилось же мне, подумал он. Я же не просто его видел. Я говорил с ним.
Хрущоба-двушка. Классика. Все окна на фасад. Кухня? Одним прыжком он оказался в кухне — никого.
Гостиная — и дверь в спальню. Господи, у них здесь что, война была? Журнальный столик лежал на полу, жалобно задрав все три ножки. На полу лежал и стул. Возле продавленного дивана — куча бутылок. Пустых. Каких же еще, подумал Сергей. Эти не просто допьют — долижут.
Но — никого. Ни взрослых на диване или на полу, ни ребенка на подоконнике.
— Малыш! — снова позвал он.
Он шагнул в спальню, боковым зрением сразу же отметив крошечную фигурку, прижавшуюся к оконному стеклу. Сергей бросил взгляд вправо, вглубь комнаты. Глаза уже притерпелись, и хватало даже редких проблесков тусклого света фонаря, чтобы увидеть, что никого нет и здесь. Из взрослых.
Он подошел к окну и двумя руками обхватил худенькое тельце. Поднял и повернул к себе. Ребенок не сопротивлялся. Он спокойно и по-прежнему отрешенно смотрел на Сергея своими огромными — в пол-лица — серо-голубыми глазами.
— Привет, — сказал Телешов. Ему стоило огромных усилий не отвести глаза от этого пронизывающего его насквозь взгляда. — Меня зовут Сергей.
Малыш не мигая смотрел на него и молчал.
— А тебя?
Ребенок впервые пошевелился, прикоснувшись пальчиком к нижней губе. Потом чуть слышно произнес:
— Дима…
— Ну вот видишь! — обрадовался Телешов. — Дима. Сергей. Познакомились, видишь?
— Ты, наверное, дядя Сергей… — так же тихо проговорил мальчонка.
— Молодец, Дима! — Телешов обрадовался еще больше, хотя и не понимал, откуда бралась сейчас эта переполнявшая его радость. — Правильно понял, дядя Сергей, это я и есть. Теперь мы уже друзья, раз так хорошо познакомились. — Он вдруг вспомнил: — А где мама, папа?
— Ушли, — так же тускло произнес малыш.
— Давно? — Сергей подошел к окну, подергал шпингалет.