Твари
Шрифт:
— Давай сюда! — приказал Кремер.
Армеец с погонами прапорщика удивленно воззрился на него, переводя взгляд с лица на нарукавную эмблему.
— Да забудь ты про мою блямбу, твою мать! — закричал майор. — Мент я, мент! Связной между нашими и твоим начальством!
— Так что надо? — буркнул прапор.
Кремер поставил контейнер на землю.
— Вот это. Спалить. К едреням. Чтоб воспоминания не осталось.
— А что, больше негде и нечем? У меня ж не паяльная лампа, — возразил огнеметчик.
— Слушай, — майор подошел к нему вплотную. — Ты знаешь, что там? Ты с кем воевал сегодня? Так вот их там две — и
Прапорщик недоверчиво посмотрел на Кремера.
— Товарищ майор, так у меня загущенная смесь… Ей в упор нельзя.
— А, ч-черт… На сколько отойти можешь?
— Ну, метров хоть на пять-десять надо…
— Отваливаем на пять — и вперед!
Он буквально потащил огнеметчика за собой.
— Хватит?
— Должно.
— Поливай, мать ее!
Боец приложил приклад пускового устройства к плечу. Раздался выстрел пиропатрона, и из ствола ухнула мощная струя пламени. Контейнер запылал так, словно сделан был из какого-то горючего материала. Коробка сжималась, оплывала, растекалась по земле, пока на обгоревшей почве не осталась уродливая черная и все еще догоравшая клякса.
— Спасибо, брат, — выдохнул Кремер. — Ты сам не знаешь, что сейчас сделал.
Прапор пожал плечами.
— Ну так я пошел?
— Давай. — И добавил уже вслед уходящему: — Спасибо, брат.
Майор обернулся, едва не столкнувшись с подошедшим сзади Бардиным. Подполковник морщился, словно от зубной боли. Потом помотал головой.
— Петр, Петр… Что же ты натворил?
— То, что любому из нас сделать полагалось бы.
— Башку снимут, — угрюмо проговорил Бардин.
— За свою не переживаю давно, — отрезал Кремер. — А спрос весь с меня.
— Да в спросе ли дело, — также негромко произнес подполковник. — Ты уверен, что нам оно не пригодилось бы?
— Знаешь, Олег, — сказал Кремер, — в этой жизни есть до хрена чего, в чем я не уверен. В дне завтрашнем не уверен. Не уверен, кому служу и кого от кого защищаю. Не уверен, что при всех присягах и уставах работаю я на страну свою, а не на дядю Сему. Не уверен что ты, в отличие от меня, во всем этом уверен. Но вот что я тебе могу с гарантией сказать: в том, что это — вот то, с чем мы сегодня бились и что я в этой коробчонке спалил — не должно быть ни у кого. Ни у нас. Ни у них. При том даже, что где они, а где мы — тоже еще задачка не из простых. Нам, человекам, и им, вот таковским гадам, вместе на одной планете — не надо.
Он помолчал и добавил:
— И в том еще уверен, что любителей экспериментов нашлось бы до хрена и больше. И у них. И у нас. — Он посмотрел на Бардина усталыми глазами. — Потому и коробочка, Олег. Дай-ка лучше закурить.
Алина стояла в нескольких метрах от кольца огня. Пламя было невысоким и несильным, но горело ровно, подпитываемое поступавшим к вырытой МЧС-никами канавке дизельным топливом. Гигантский, черный, выжженный круг. На котором уже не было никакого движения. Обгоревшие до черноты, кое-где до скелета даймондбэки. Множество даймондбэков. И несколько человеческих тел. Зинченко сказал, что там, где взорвалась цистерна со спиртом, погибших гораздо больше. Но туда ей идти не хотелось. Ей вообще никуда не хотелось идти: ни в штаб, ни домой, ни в свою лабораторию. Ни даже в морг, куда увезли тело Сергея. Она просто стояла у кромки огня и смотрела перед собой невидящими
В отблесках пламени видны были усталые фигуры с поникшими плечами. Люди разговаривали между собой в полголоса, как на кладбище. А чем же еще был он, этот проклятый и несчастный треугольник, этот обычный жилой квартал, еще несколько дней назад полный детских голосов, лая разномастных собак, урчания машин и разговоров бабушек у подъездов?
Почему? За что? Глаза, воздетые в страдании и слепом гневе к небесам: за что, Господи?
Нет, вопрос этот, рвущийся из глубин исстрадавшихся, израненных душ, адресовать наверх не получается. Нечестно этот вопрос — туда. Алина вспомнила, как Вержбицкий говорил ей о лагере — немецком, в котором выживал целых четыре года, чтобы уже потом выживать с матерью еще пять в голодной и холодной сибирской ссылке. Старик-профессор рассказывал о книге, эпиграфом к которой стояло: Ludzieludziomzgotowalitenlos [9] . Люди людям приготовили эту судьбу. Она запомнила эту нехитрую и горькую фразу именно так, как произносил ее Вержбицкий: по-польски. Но по-русски, по-польски или по-английски это всегда был один и тот же приговор.
9
Эпиграф к книге Зофьи Налковской «Медальоны» (о гитлеровских концлагерях).
Потому что люди — людям.
А ведь даже гремучники сражались — за своих.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
1
Карантин сохранялся вот уже более недели. Постепенно эвакуирован — и затем оцеплен — был значительно больший, нежели в начале, участок территории Малой Охты. Бригады МЧС, врачей, ветеринаров, милиции, змееловов прочесывали охваченные карантином кварталы метр за метром, днем и ночью. Однако никаких следов ни змей, ни их активности обнаружить, к счастью, не удалось.
Главное, что вселяло определенный — пусть и осторожный — оптимизм, это то, что в подвалах снова появились крысы. К тому же на том, захваченном змеями треугольнике, снова забегала стая полудиких собак, избравшая этот квартал сферой своего обитания еще добрых пару лет назад. Где прятались собаки на время нашествия даймондбэков — никто не знал, да это было и не важно. Важно было то, что чуткие уличные звери опасности уже не ощущали.
Кремер посмотрел на свое отражение в огромном зеркале вестибюля. А что, подумал он, вполне ничего. Джинсы, темные замшевые полуботинки, вельветовая рубашка и серая куртка-плащевка. Нормальный гражданин, ничем не хуже других.
Он протянул в окошко свой паспорт. Дежурный офицер выписал пропуск, время от времени отрываясь от бумаг и удивленно поглядывая на Кремера. Потом протянул ему пропуск. Майор кивнул и двинулся по лестнице на третий этаж — в главный кабинет управления.
Старлей, сидевший за столом в приемной, скривившись, оглядел Кремера с головы до ног и жестом указал на дверь: прошу. Майор потянул дверь на себя и, не спрашивая разрешения, вошел внутрь.
Круглов стоял возле своего стола, исподлобья поглядывая на Кремера. Когда тот подошел поближе, начальник управления пожал ему руку и подвинул стул.