Убежище
Шрифт:
— Одеяльце было слишком дорогое, — сказала Фейт.
Хоуп пошла по широкой подстриженной лужайке, несколько затененной для хорошего газона с густой травой.
— Здешние магазины нацелены на туристов. Но оно было такое милое, с крошечными лошадками-качалками…
— Я сама могу сделать одеяльце для своего ребенка. Хоуп хорошо понимала ее чувства. У нее самой руки чесались шить, вышивать крестиком, раскрашивать и так далее. Последние десять лет она приспосабливала дом для себя, целыми часами занимаясь наведением уюта. И сейчас, когда все ее вещи стояли запакованными на складе, она лишилась этой части своей жизни.
— Завтра суббота, — сказала она Фейт. — Может, после магазина тканей поискать хорошую гаражную распродажу и…
Она замолчала, когда мимо них проехали две девочки на велосипедах. Одна светловолосая, с прической-хвостиком, а другая с темными длинными волосами. Обе девочки были по возрасту как Отем.
Хоуп слушала их веселые голоса — они смеялись и разговаривали, и нежданными пришли вспоминания о сне, что снился ей прошлой ночью…
«Мамочка! Мама!»
У Хоуп внутри все перевернулось, когда она узнала голос дочери. Она заметалась по какому-то парку, в отчаянии обыскивая каждый закоулок, пока, наконец, не увидела свою темноволосую девочку сидящей на качелях. Та отталкивалась ногами, одной рукой держалась за цепь, а другой махала Хоуп: «Здесь! Мамочка, я здесь!»
Дрожа от волнения, Хоуп заторопилась к ней и увидела, что ребенок похож на нее как две капли воды. С расстояния Отем казалась счастливой и любимой. Но, подойдя ближе, Хоуп увидела, что девочка, только что называвшая ее мамой, на самом деле грязная и растрепанная. Волосы спутались, платье порвано. И она такая худенькая, слишком худенькая…
Ее дочь росла не в любви и заботе, как она всегда верила и надеялась. Может, Отем даже жила на улице в грязи и нищете.
Хоуп испытала невероятный прилив гнева. Гнева на тех, кто плохо заботился об Отем, и на саму себя, за то, что отдала свою дочку чужим людям. Но, кроме того, она еще чувствовала облегчение, что в конце концов нашла Отем. Возможно, теперь они смогут начать все сначала. Дочка явно нуждалась в ней.
«Не волнуйся, Отем! — крикнула она. — Теперь мамочка будет рядом. Я позабочусь о тебе, малышка. С этого момента ты не будешь ни в чем нуждаться».
Но Отем только загадочно улыбалась и продолжала качаться. Хоуп стояла рядом с качелями и просила ее остановиться. Но та только качалась и что-то тихо бормотала себе под нос…
— Хоуп? Что случилось? — Фейт тряхнула ее плечо. Хоуп моргнула и увидела обеспокоенное лицо сестры.
— Ничего. Со мной все нормально, — ответила она. Только это было неправдой. Сердце Хоуп стучало, как молот, и она чувствовала такую всепоглощающую беспомощность, какой раньше не знала.
Фейт нахмурилась и посмотрела на девочек-велосипедисток:
— Это из-за них? Они тебе что-то сказали?
— Нет.
Все еще не оправившись от внутренней дрожи, Хоуп продолжила путь к своей машине. Она больше не позволит снам ее тревожить. Сон — это сон, в нем все нереально. В отличие от Эрвина.
Но эмоции от этого сна были вполне реальны. И сомнения.
«Боже, пожалуйста, пусть она будет в безопасности», — мысленно обратилась Хоуп к Всевышнему.
Паркер размышлял над тем, как ему теперь работать бок о бок с Хоуп Теннер. Плохо было уже то, что она будет приходить в центр с Фейт на дородовые осмотры. Но постоянные, ежедневные контакты были намного хуже.
— Миссис Уилсон, пойдемте со мной, — донесся до него голос Хоуп.
Паркер встал и закрыл дверь в кабинет. Будучи администратором, он занимался корреспонденцией, сбором денег от благотворителей, устраивал экскурсии по клинике, давал добро на большую часть расходов, проверял заказы, заключал сделки с поставщиками — среди миллиона других дел — и редко отвлекался. Но сегодня ему никак не удавалось сосредоточиться.
— Ты скучаешь по маме? — вчера вечером спросил Далтон, когда Паркер помогал ему с домашним заданием.
Вопрос захватил его врасплох. В определенном смысле он все еще скучал по Ванессе, но это не было острой болью.
— Скучаю, но не так уж сильно, — ответил тогда он.
— Это хорошо. Я не хочу, чтобы ты грустил. Все эти разговоры о слезах на прошлой неделе… — Он скорчил гримасу.
— Но ведь это не имело отношения к твоей матери, верно?
Паркер подумал, не сказать ли Далтону прямо здесь и сейчас, что его усыновили. Он с самого начала считал, что лучше было бы сказать ему правду. Но Ванесса этого не хотела. Она боялась, что правда об усыновлении разрушит самоуважение Далтона. Паркер с ней согласился, но в основном потому, что Далтон был еще слишком маленьким, чтобы что-то понять. А потом, когда она умерла, а Далтон стал старше, он не мог выбрать подходящего времени, чтобы рассказать, что на самом деле он родился у других людей.
В результате он настолько это затянул, что оказался в довольно скользком положении. В свои десять Далтон явно был уже достаточно большим, чтобы понять ситуацию, но Паркер сомневался, что он спокойно отнесется к тому, что отец и дед с бабушкой все это время позволяли ему жить во лжи.
Поэтому он, как всегда, решил, что лучше будет ничего не говорить сыну. Особенно в свете возвращения Хоуп. Ему просто надо перестать дергаться и подождать, пока Фейт не родит ребенка. Тогда, может быть, обе сестры Теннер покинут Инчантмент, а он сможет — или не сможет — рассказать Далтону правду.
Его мысли прервал легкий стук в дверь.
— Мистер Рейнольдс? — послышался тихий невнятный голос.
Мистер Рейнольдс? Никто в центре его так не называл.
— Войдите.
Хоуп заглянула в приоткрытую дверь, и на щеке у Паркера тут же задергался мускул.
— Да?
— Лидия спрашивает, готовы ли вы к собранию персонала.
Общее собрание персонала, Паркер совершенно забыл о нем. Триш назначила его на час дня. Заказали козий сыр и вегетарианскую пиццу, место проведения — приемная клиники.
Паркер посмотрел на разложенные на столе бумаги — работу, которую он должен был закончить еще несколько часов назад, — и сдержал расстроенный вздох. Это по вине Хоуп он не может сосредоточиться на работе. И по ее вине он чувствует себя чертовски виноватым. И по ее вине его жизнь могут спустить в унитаз в любой момент.
Паркер запустил руку в волосы. Ну ладно, в последнем пункте он сам виноват. Но во всяком случае, если бы ее не было поблизости, риск, что его жизнь будет разрушена, был бы минимален.