Убрать Картера
Шрифт:
— Давай-ка выпьем, — говорю я.
Он не двигается.
— Бери, — говорю я.
Каким-то образом ему удается вытянуть руку и взять бутылку. Я смотрю ему в глаза пока он, пересиливая себя, несет бутылку к губам. Он открывает рот, но старается не глотать, поэтому виски течет но подбородку, но шее и по груди.
— Глотай, Эрик, — говорю я. — Все, до последней капли. Как Фрэнк.
Он снова подносит бутылку ко
Именно в этом и заключается моя ошибка.
Одна моя рука на бутылке, а другой я держусь за край чана, чтобы не упасть.
Я полностью раскрыт.
Движение еле заметное. Мое внимание сосредоточено на его лице, и вдруг я слышу тихий щелчок и понимаю, что должно произойти.
На долю секунды меня заполняет невероятный холод. Бутылка разбивается о край чана. Затем мне становится жарко, и где-то внутри начинает расползаться боль.
Когда лезвие покидает мое тело, я начинаю сползать по стенке чана. Эрик бросается к ружью, но я, собрав все силы, ступней наподдаю ствол, и ружье летит под чан. Я продолжаю сползать, и в какой-то момент мой взгляд устремляется в небо. А небо почему-то красное. Наконец я падаю на спину, на битый кирпич.
Что-то появляется в поле моего зрения где-то у правой коленки. Это приклад ружья. Я протягиваю руку, и пальцы уже касаются дерева, но боль слишком сильна. Тут появляется Эрик, он стоит на краю чана. Я опять тянусь к ружью. Когда Эрик видит, что я делаю, он спрыгивает вниз и вырывает его у меня, волоча по кирпичам.
Боль так сильна, что я закрываю глаза, а когда открываю, то вижу стоящего надо мной Эрика. Он что-то кричит, но я не понимаю ни слова. Продолжая кричать, он приставляет ружье к плечу и взводит курок.
Тут он перестает кричать и прицеливается мне в голову. Мне в голову приходит странная мысль: а ведь прицеливаться нет надобности. На таком-то расстоянии.
Я слежу за его пальцами, пока он нажимает на спусковой крючок. Мне кажется, что его руки совсем рядом. Я даже вижу кольцо с инициалом «Э» на безымянном пальце правой руки.
Ружье стреляет, и звук выстрела эхом разносится по двору и врывается в мое тело. Птицы взмывают в небо.
Наступает звенящая тишина. Я открываю глаза. Эрик уже не стоит надо мной.
Боль опять усиливается, и я смотрю на свой живот.
Я смотрю дальше, туда, где находятся мои ноги. Эрик лежит на спине. Одна его нога согнута, и колено устремлено в небо.
Я не могу разглядеть его лицо, потому что не вижу его головы. Только вряд ли у него осталось лицо. Земля вокруг него гораздо краснее, чем вокруг меня.
Между нами лежит ружье, вернее, его остатки, почерневшие и искореженные. Они еще дымятся, и дымок спиралью поднимается вверх.
Утренний свет согревает мое лицо.
Слышится шум машины. Где-то далеко. Потом шум прекращается. Хлопает дверца. Время идет, а я продолжаю смотреть в небо.
Боль уже давно прошла.
Теперь я слышу, как под чьими-то шагами шуршат опавшие листья. Шаги приближаются к чану.
Я пытаюсь позвать на помощь, но не могу произнести ни звука. У чана кто-то двигается. Краем глаза я вижу руку, тянущуюся к осколкам бутылки. Мне удается шевельнуть рукой, и осколок кирпича скатывается с кучи. Надо мной появляется лицо Кона. Секунду он тупо таращится на меня.
— Боже мой, — тихо говорит он. — Боже мой.
Он стремительно опускается рядом со мной на колени. И с интересом разглядывает мою рану.
— Да-а, Джек, — говорит он самому себе. — Что же делать? Что же делать?
Я смотрю ему в лицо, но говорить не могу.
— Я здесь для того, чтобы отвезти тебя к Джеральду и Лесу. Да, верно. Я здесь именно для этого.
Он сдвигает шляпу на затылок.
— Но я бы сказал, что ситуация кардинально изменилась. Да, я бы сказал именно так.
Он опять принимается разглядывать мою рану, и по его лицу я вижу, что он думает. Внезапно он встает, отряхивает пальто, поворачивается ко мне спиной и осматривает Эрика.
— Боже мой, — опять повторяет он.
Он замечает свой пистолет, который все это время лежал на краю чана. Он берет его и внимательно осматривает, потом сует в карман пальто и идет прочь, не оглядываясь. Наконец я слышу, как хлопает дверца машины и начинает работать двигатель. Я выслушиваюсь в удаляющийся звук машины до тех пор, пока он не исчезает, совсем.