Угол атаки
Шрифт:
– Радиосигнал от нас идет на спутник, - авторитетно разъяснил Док. С него может транслироваться хоть в Москву.
– Да, не получается забыть, что мы живем в самом конце двадцатого века, - обобщил Артист. И добавил: - Даже здесь, где тысячу лет ничего не менялось.
И только я промолчал. А про себя подумал, что среди моих друзей я, наверное, самый психически ненормальный. Патологически подозрительный.
Правда, они не знали того, что знал я. О своем утреннем разговоре с младшим лейтенантом Ковшовым я рассказал только Доку. Да и то - так, вскользь. Поэтому, едва
Этот мини-нож спрессовал в себе опыт нравственных исканий всего человечества. Кроме того что он был ножом - и ножом хорошим, из златоустовской стали, - он еще был: пилой по металлу, открывалкой для бутылок и консервных банок, плоской отверткой, шилом с ушком, приспособлением для сгибания и ломки проволоки, пятисантиметровой линейкой с миллиметровыми делениями, гаечным ключом, напильником, кастетом для нанесения тычковых и секущих ударов, пластиной для метания "сякэн". А еще им можно было ковырять в зубах. И весил он всего пятьдесят граммов.
Но из всех его функции я использовал только отвертку. Осторожно снял с рации защитный кожух и принялся внимательно изучать электронные потроха.
За этим занятием меня и застал Док. Он свалил под скальный навес, где мы облюбовали место для дневки, охапку сосновых веток, присел рядом со мной на корточки и некоторое время с интересом наблюдал за моими действиями. Потом спросил:
– Что ты хочешь найти?
– Ничего, - сказал я.
– Я хочу не найти ничего. Вот эта хреновина не кажется тебе подозрительной?
– Нет. Это блок питания. А не то, о чем ты подумал.
– А о чем я подумал?
– О том, что радиосигнал из Центра может преобразовываться в текст или в звук. А может - и во взрывной импульс. Этот импульс пойдет вот сюда. Он показал на какую-то плашку.
– Это самоликвидатор. Взрывчатки здесь граммов десять, не больше.
– Ты меня успокоил, - сказал я, приводя рацию в первоначальное состояние.
– А то я уж начал бояться, что у меня крыша слегка поехала.
– Когда сталкиваешься с непонятным, существует только два способа сберечь крышу, - произнес Док, всегда готовый поделиться с младшими товарищами опытом своей жизни.
– Первый - попытаться понять. А второй даже и не пытаться. Ждать, пока разъяснится само. Все всегда разъясняется.
– Разъясняется, - согласился я.
– Только иногда слишком поздно.
Мы подкрепились тушенкой, разогрев ее на таблетках сухого спирта, распределили дежурства. Ребята завернулись в плащ-палатки, повалились на лапник и мгновенно вырубились. А я остался дневалить.
Песчинкой на дне океана безлюдья и тишины.
Огромный багровый диск солнца восстал из испарений далеких уссурийских болот. Земля медленно поворачивалась перед ним, подставляя заполненные туманом низины и бурые скалы, ограненные ветрами лютой зимы.
Через три часа меня сменил Артист. Он вкусно, до хруста в суставах, потянулся, потер отросшую за сутки светлую щетину, потом плеснул из фляжки немного воды на пальцы и смочил глаза. Сочтя туалет законченным, пощурился
– Тебе не кажется, что во всем этом есть какая-то театральщина?
– В чем?
– уточнил я, понимая, что он говорит не о пейзаже. В нем-то как раз никакой театральщины не было. Была избыточность, первозданная дикость, существующая сама по себе, вне всяких эстетических категорий.
– Во всем, - повторил Артист.
– Наше снаряжение. Арсенал. Космическая связь. "Черные акулы" с ракетами. А эти дуры зеленые?
– кивнул он на трубы ручных зенитно-ракетных комплексов "Игла", один из которых выпало тащить ему, а другой мне.
– Они-то нам на кой хрен?
– Положено, - ответил я любимым словом давешнего подполковника.
– Кому? Если мы разведгруппа, ни к чему нам это железо. А если мы штурмовой отряд, где бронетехника и огневая поддержка? Потому я и говорю: какая-то идиотская демонстративность. Не. находишь?
– Возможно, - подумав, сказал я.
– Только кто кому и что демонстрирует?
– Может быть, мы это поймем, когда увидим объект?
– Артист хотел еще что-то добавить, но вдруг замер и напряженно прислушался. В шум ветра и щебет лесных пичуг вплелся какой-то чужеродный звук. Будто где-то очень далеко стрекотал трактор. Звук явственно приближался. Это был не трактор. Это был патрульный вертолет.
Мы вжались под скальный навес.
Да, это был вертолет. Но не какой-нибудь там Ми-2 или Ми-4. Это был вертолет огневой поддержки Ми-28.
С бронированной кабиной и остеклением, выдерживающим прямое попадание пуль калибра 12,7.
С электронной системой регулирования двигателей и устройством для поглощения собственного инфракрасного излучения.
С оптико-электронным каналом и телевизионной системой обзора при низких уровнях освещенности с двадцатикратным увеличением.
С лазерным дальномером и прибором ночного видения. С тридцатимиллиметровой пушкой на турели. С шестнадцатью сверхзвуковыми управляемыми ракетами "Вихрь" на подвеске.
И с другими примочками.
– Как тебе нравится эта театральщина?
– спросил я.
– Ексель-моксель!
– с уважением сказал Артист.
– Это становится интересным!
Вертушка прошла над плато низким широким кругом и удалилась на юг.
Туда, где был наш объект.
Обыкновенный аэродром.
Глава II
Шифрованное сообщение о том, что группа Пастухова десантирована в исходную точку маршрута, поступило в Москву во втором часу ночи. Лейтенант Юрий Ермаков, дежуривший в информационном центре Управления по планированию специальных мероприятий, вывел текст на принтер. Канал связи относился к категории красных, все поступавшие по нему шифрограммы следовало немедленно докладывать начальнику оперативного отдела полковнику Голубкову или самому начальнику УПСМ генерал-лейтенанту Нифонтову. Ермаков так и намерен был поступить, хотя сообщение не показалось ему таким, чтобы из-за него будить среди ночи начальство. Но порядок есть порядок. Ермаков связался с диспетчером управления и попросил соединить его с начальником оперативного отдела.