Угол белой стены
Шрифт:
Сергей сообщил о связях Семенова с Ташкентом, и его сестре, о неведомом Борисове, который дважды посылал Семенову чемоданы с гашишем, о задержании Трофимова и случайной замене чемоданов, о самом Трофимове и, наконец, о задержании Рожкова.
— Таким образом, Рожков дважды приезжал в Борек, — заключил он. — Поэтому.
Сергей вдруг остановился. Он неожиданно вспомнил, ясно вспомнил это имя — Карим! Ведь с неким Каримом приезжал первый раз в Борек Рожков. Ну конечно! Как он этого не вспомнил сразу. Впрочем, тут может быть простое совпадение. Имя это, наверное,
— …Поэтому, — секунду помедлив, продолжал он: — Рожков знал адрес и Семенова, и Стуковой: Но в поезде, подъезжая к Борску, он обнаружил, что потерял чей-то адрес. Об этом сообщили его попутчики. Следовательно, у Рожкова возможна какая-то еще связь в Борске, Или… что-то еще. Здесь надо разобраться.
Сергей оглядел сосредоточенные, внимательные лица вокруг и добавил:
— Приехал я, конечно, не случайно. Мы имеем дело с опаснейшим преступлением, хотя у нас и редким. Спекуляция, сбыт наркотика. От него тоже гибнут люди. Не от пули, не от ножа, но гибнут, медленно отравляются и гибнут. Неизбежно. Вы это знаете лучше меня. И мы не должны этого допустить.
— Все верно, — кивнул Сарыев. — Все очень верно. Не должны. Хуже, я считаю, нет смерти.
— Что касается фактов по Ташкенту, — заключил Сергей, — то пока могу сказать только одно: по-моему, — он сделал ударение на этом слове, — по-моему, записка оказалась в машине Гусева не случайно. Как именно, это надо еще выяснить. Но она, возможно, даст нам больше, чем Рожков, который говорить пока не собирается, и чем Трофимов, который ничего сказать, кажется, не может.
— А Чуприн? — спросил кто-то.
— Ну что я могу сказать? — улыбнулся Сергей. — Я его еще в глаза не видел.
— Кое-что он может дать, — задумчиво произнес Вальков. — Он тоже жертва этого самого наркотика. Он где-то добывает его.
Леров саркастически усмехнулся:
— Если он только пожелает, Алексей Макарович. Ведь он даже в убийстве не сознается, хотя тут уже некуда деться.
— Больной человек, — покачал головой Ибадов. — Совсем больной.
— Попробуем, все попробуем, — сказал Сергей, захлопывая свой блокнот. — Ясно одно: впереди многоработы. — И добавил: — Ниточка из Борска здесь запуталась в такой клубок, что я и не ожидал. Впрочем, так бывает всегда. А пока все, кажется?
Он вопросительно посмотрел на Нуриманова. Совещание закончилось.
На следующее утро Сергей приехал в управление вялый и невыспавшийся. Не помогли ни холодный душ, ни зарядка, ни утренняя прогулка по городу. Хорошо еще, что не проспал: выручил будильник, который Сергей неизменно брал с собой в дорогу, куда бы ни ехал.
Виной всему был плов, которым угостил его вчера у себя дома Сарыев. Чудесный плов, ароматный, рассыпчатый. Такого плова никогда еще не ел Сергей. И он съел его чудовищное количество, запивая добрым узбекским вином. И вот расплата.
В кабинете, который отвели Сергею в управлении, было душно и жарко. Окна не открывали: на улице жара была еще больше. Крутившаяся под потолком огромная лопасть
Счастье еще, что Нуриманов прислал пузатый фаянсовый чайник с горьковатым зеленым чаем. И Сергей, обливаясь потом, непрерывно тянул этот чудодейственный напиток из маленькой, изящной пиалы. Да, он слышал о зеленом чае, даже видел его в Москве, в знаменитом чайном магазине на улице Кирова, но только сейчас оценил по достоинству. Чай этот незаметно возвращал бодрость и ясность мыслей. Если бы можно было еще скинуть рубаху.
На столе перед Сергеем лежала пухлая папка с делом Чуприна, Леонида Чуприна по кличке Чума.
С Вальковым они условились так. Тот со своими помощниками будет ликвидировать недоработки по делу, выявлять неустановленные связи Гусева и через них вторую, неизвестную пока никому сторону его жизни, которая принесла вспыхнувшую на миг любовь и горькое разочарование потом, богатого друга Карима, дававшего взаймы без отдачи, и гашиш, который затем перешел к Чуприну и который, возможно, стоил Гусеву жизни. Всем этим должен, был заняться Вальков.
Сергей просматривал одну бумагу за другой, то и дело потягивая из пиалы горьковатый зеленый чай.
Ага, вот. Семья Леньки Чуприна. Допрос матери, у нее сейчас живет Ленька. Допрос соседки, допрос сестры, живущей отдельно с мужем и ребенком. Их, конечно, прежде; всего допрашивали о подлой и грязной Ленькиной жизни после выхода из заключения. Но за что же его судили первый раз? Вот справка. Чуприна судили тогда за кражу из клуба. Значит, подлая и грязная жизнь началась давно. Об этом упоминают и мать, и соседка, и сестра. Только упоминают. Это жаль.
И все-таки, что же это за семья? Отец был геолог, погиб в экспедиции. Как же он погиб, когда? На последний вопрос отвечает мать: он погиб, когда Ленька учился в восьмом классе. Но еще до этого родители, оказывается, развелись. По чьей же вине? Видимо, ушла мать, потому что очень скоро, почти сразу, у Леньки появился отчим. Об этом говорит сестра. Кстати, ее зовут Оля, Ольга Игоревна, она машинистка в редакции газеты и старше Леньки на десять лет. Потом мать развелась и с отчимом. Он и сейчас живет в Ташкенте, директор клуба. После этого мать стала пить. Да, не удалась у нее жизнь.
Какие же взаимоотношения были между всеми этими людьми, кого Ленька любил, кто любил его? Неизвестно. И мать, и сестра, и соседка характеризуют только Леньку. Это понятно, их только о нем и спрашивали! Но как; какими словами они это делают, что в Леньке отмечают? Мать ругает, только ругает. И соседка тоже, она особенно, тут неприкрытая враждебность и злость. Да, иметь такого соседа неприятно, что и говорить. А вот сестра… Она Леньку жалеет. Эх, если бы в протоколах допросов кроме «вопрос — ответ», «вопрос — ответ» можно было бы давать ремарки, как в пьесах: «плачет», «волнуется», «враждебно», «с тоской», «радостно». Впрочем, и так можно о многом догадаться, достаточно, прочитал Сергей своей, работы в розыске таких протоколов.