Уинстон Черчилль
Шрифт:
Кроме того, Черчиллю было теперь 70 лет, а последние пять лет шли год за два. Черчилль в 1945 году физически не был Черчиллем года 1940. Он постарел, и он был ужасно истощён: бессонница и раздражительность, рассеянность и некоторая сердитость. Усталость возможно было ещё раз преодолеть; от возраста спасения не было. И разве дело его не было сделано, призвание судьбы, которого он ждал всю свою жизнь, разве оно не пришло и разве не было великолепно исполнено?
Всё собственно говорило за то, что он сделал достаточно. В оказании почестей недостатка не было. Где бы он ни оказывался — не только в Англии, а также в Южной Франции, где он впервые за шесть лет проводил отпуск, но даже, к его замешательству, в побеждённом Берлине — его приветствовали и ему радовались люди. Его ожидал титул герцога; нужно было лишь руку протянуть. Английские и американские города и университеты рвали
К ним оставалось добавить ещё кое–что: его собственное повествование о Второй мировой войне, которого ждал мир. Разве не было достаточно работы для его последних лет жизни? В остальном: место на Олимпе, спокойствие, коллекционирование, обозрения, место в палате лордов, где он при случае мог сказать мудрое и весомое слово старейшего государственного деятеля, и вплоть до смерти греющее осеннее солнце славы: не был ли этот жребий, который казалось теперь достаётся ему без труда, столь же достойным, сколь и естественным?
Не для Черчилля. В свои семьдесят лет он был всё ещё тот же человек, что он был в тридцать, сорок или в пятьдесят. Бездеятельность всё ещё была для него личным адом; наблюдать со стороны должно было быть невыносимым; досуг сам по себе означал скуку, слава и богатство не приносили утешения. Стать отстранённым было всё ещё столь же болезненным, как и прежде. И его реакция после первого, всё еще оглушительного шока, была той же самой, что и прежде. Она всё еще была такой: «Ну, теперь уж тем более».
Семидесятилетний человек приготовился ещё раз к странствованию по политической пустыне. С начала 1946 года он работал над своим возвращением. Предложенный титул герцога он отмёл в сторону. Он остался в палате общин в качестве лидера консервативной оппозиции и претендента на должность премьер–министра. Его книга о Второй мировой войне? Её он тоже написал, в шести томах: между делом и левой рукой. Он был ненасытен. Он казался неистощимым.
Годы с 1946 по 1951 — это примечательная эпоха в жизни Черчилля. они почти что производят впечатление вариации на тему наиболее ненадёжных, сумеречных лет его политической карьеры — времени между войнами, в которое он постепенно рассорился со всеми политическими партиями и свёл к нулю свою политическую репутацию. Почти; не полностью. Быстро ставшее легендарным воспоминание о 1940 годе, славу победителя во Второй мировой войне никто не мог у него отнять; и он сам это при случае возобновлял великими речами, в которых снова был слышен старый лев и государственный деятель мирового калибра: в Фултоне и в Цюрихе в 1946 году, в Амстердаме в 1948, в Страсбурге в 1949.
Но случайно ли, что эти речи всегда произносились за границей? В Лондоне, в парламентской повседневности узнавали не Черчилля военных времён, но Черчилля двадцатых годов: реакционера, спорщика, упрямого, порой блестящего, но часто также и твердолобого и одержимого партийного политика, который наживал себе врагов и над которым нередко и его друзья покачивали головой.
С консервативной партией, за лидерство в которой он держался почти что с ожесточением, он был в принципе столь же мало связан, как это повелось издавна. Она была для него просто скаковой лошадью, которая должна была снова принести его к цели. Консерваторы воспринимали это как естественное дело, а исподтишка они часто вздыхали по его адресу и охотно бы от него освободились. Однако он от них не освобождался. С другой стороны, с партией лейбористов, которая закрыла ему возвращение во власть, он сражался с беспощадной, оскорбительной жесткостью и остротой, как если бы не они ему предоставили во время войны своих важнейших сотрудников и соратников. То, что у него между тем были моменты великодушия, в которые он вдруг снова проявлял себя стоящим над партиями государственным деятелем, более сбивало с толку, нежели примиряло с ним.
Никто не утверждал, что руководство Черчиллем оппозицией было его мастерским политическим достижением; в том числе и тогда, когда он в конце концов привел лейбористское правительство к падению. Об этом позаботилось время. Оно истрепало лейбористское правительство, как оно все правительства истрепывает. Однако время внепартийно. Оно потрепало также и Черчилля. И когда он после выборов в октябре 1951 года действительно стал снова премьер–министром, во главе ограниченного консервативного большинства — собственно этого никто больше этого и не ожидал — то неожиданно весь мир заметил то, что он до сих пор всё
Чрезмерное возбуждение, переутомление и перенапряжение военных лет он всё же ещё раз преодолел; но между тем он стал ведь на шесть лет старше. Казалось, он стал несколько мягче; вернулись его юмор, его человечность. Время от времени ещё вновь сверкало старое остроумие, время от времени вновь высовывался львиный коготь. Но несомненно стал он, например, довольно тугоухим. И память стала сдавать: молодые и новые лица среди депутатов и даже среди министров он не мог больше правильно запоминать, иногда он их путал. В эти наполовину праздные годы к концу жизни он стал страстным читателем романов. Он не мог этого теперь, снова на службе, полностью оставить, и служебные дела от этого несколько страдали: романы поглощают время. Летом 1949 года он находясь в отпуске на Ривьере (и потому незаметно для общественности) перенёс первый легкий апоплексический удар. Видимых последствий не осталось. Однако он не вернул назад своей полной работоспособности и концентрации. Это проявилось сейчас, поскольку они снова были востребованы. Уже в первый год его нового срока на посту среди посвящённых стало циркулировать выражение «Премьер на полставки». А в конце этого года совершенно повсеместно распространилось определённое бессильное разочарование. Время великих свершений Черчилля казалось окончательно прошедшим.
А затем всё же ещё кое–что произошло. Ещё раз, последний раз, старый великан выпрямился во весь свой рост. На короткое мгновение ещё раз, как в 1940 году, весь мир смотрел на Черчилля. Это был момент надежды. Эта надежда больше не воплотилась.
Началось с того, что многолетний министр иностранных дел и кронпринц Антони Иден в начале 1953 года опасно для жизни заболел и на месяцы выпал из работы. Это, казалось, чудесным образом воскресило Черчилля. Он перенял до возвращения Идена также министерство иностранных дел, и дополнительная работа заметно его омолодила: уже годы его не видели в такой форме. Неожиданно он снова был в своей стихии — почти что, как если бы ему лишь теперь снова пришло в голову, для чего он всё время собственно оставался в упряжке, что он ещё должен был предпринять.
Потому что ведь за всей партийной политикой он никогда не терял мучительного ощущения, что его собственное творение в 1945 году было прервано как фрагмент. Победа была полной, но более ничего: ни постоянной связи с Америкой, которая должна была предотвратить и компенсировать ослабление и экономическое обескровливание Англии, ни восстановления и примирения Европы. Война против Германии почти без паузы перешла в холодную войну против России — не без собственного вклада в это Черчилля. В 1945 году он пожалуй надеялся, что сможет использовать новый конфликт в качестве двигателя, тем самым продвинуть дальше англо–американское объединение и завершить его созданием европейского единства — такова была суть его знаменитых речей в Фултоне и в Цюрихе в 1946 году. Но речи отстранённого от власти инструмент слабый и тупой — у кого было больше опыта в этом, как не у Черчилля! В Америке и в Европе в них услышали лишь то, что хотели услышать, но не то, из чего исходил Черчилль. Холодная война стала автономной, с тех пор, как снова стали сражаться в Корее, она угрожала перейти в новую мировую войну, и она мало бы способствовала объединению англоговорящих народов или объединению Европы.
А между тем атомная бомба появилась и у России, уже повсеместно приступили к разработке водородной бомбы. Воин Черчилль, раньше чем другие, увидел что война теперь стала невозможной, что пришло время заниматься миром. Такие мысли занимали его в эти месяцы; ещё раз он был в состоянии их обдумать; ещё раз в его голове сформировалось, пока эскизно, нечто вроде нового проекта мира.
И затем умер Сталин. Это был последний побудительный толчок для Черчилля. 11 мая 1953 года он произнес самую неожиданную речь, какую он когда–либо произносил. Без предупреждения, без подготовки он резко повернул курс, которым Англия вместе с Западом шла уже семь лет. Практически он провозгласил конец холодной войны. Он предложил провести с наследниками Сталина конференцию на высшем уровне, и он вбросил в дебаты слово «Локарно [16] " — мысли о всеевропейской системе безопасности вместо противостоящих друг другу блоков.
16
Локарно: город в Швейцарии, в котором в 1925 г. состоялась международная конференция представителей Бельгии, Великобритании, Германии, Италии, Польши, Франции и Чехословакии.