Уинстон Черчилль
Шрифт:
Те тональности, которые обозначил Черчилль 11 мая 1953 года, с тех пор не замолкали в мировой политике, хотя мир, который он тогда обрисовал, до сего дня не воплощён в реальность. Что тогда сказал Черчилль, сегодня, когда это перечитываешь, не звучит более непривычным. Однако он ведь был первым, кто это сказал. Тогда, в разгар холодной войны, он потряс этим мир. Россия насторожила уши. Германия пришла в ужас, Америка была поражена и озабочена. Англия вдруг почувствовала новую надежду — и новую гордость. Одним ударом её великий старый человек снова стал центром мировых событий. Мирный план Черчилля был последней большой мировой инициативой, которая исходила от Англии.
Можно ли это было назвать планом? Или это были лишь намётки, фрагменты мыслей, огромные
Управлять движением ему было отказано. Он не достиг более вершины — более, чем в одном смысле. Прежде чем он достиг лишь первого этапа — подготовленной конференции на высшем уровне стран Запада, что он сумел сделать в первом наступательном порыве и на которой он хотел привлечь на свою сторону Америку для своей большой новой игры, ему помешал удар.
27 июня 1953 года в английской газете прочли особое сообщение: премьер–министр переутомлён и должен быть на месяц «освобождён от своих обязанностей». Переутомлён? Освободить? Это было так непохоже на Черчилля. В действительности он беспомощно лежал в своем доме в Чартуэлле, парализованный на одну сторону и лишённый речи. Его коллеги ожидали его скорого возвращения; его врачи считались с возможностью его скорой смерти.
Они не приняли в расчет его стойкости. Он не сдался. Он никогда не сдавался. Едва он смог снова двигать губами, как он снова начал заниматься конференцией на высшем уровне — теперь она должна была произойти в сентябре. «У меня есть чувство, что я могу сделать кое–что, чего не сможет никто другой», — доверительно говорил он своему врачу — изъясняясь невнятно, едва понятно. «Я верю, что мог бы дать миру новое направление. Возможно ещё не мир во всём мире, однако всемирную разрядку. Америка этого не может. Америка очень сильная, однако она очень бестолковая».
Сначала он не мог вовсе ничего делать, кроме как пытаться восстановить контроль над своим телом. Старый политик мирового калибра был теперь снова подобен маленькому ребёнку, который учится ходить — и гордый, как ребёнок своими успехами в этой учёбе. «Я теперь не могу ещё снова управлять, это ясно», — сказал он 19 июля (всё ещё говоря невнятно), — «но физически я делаю хороший прогресс». Его врач, который это сообщает, продолжает в своём описании: «Он выбросил свои ноги из кровати и прошёл на них до ванной комнаты, чтобы продемонстрировать, насколько лучше он уже снова мог ходить. У ванны установили поручень. Он схватился за него, сумел встать с его помощью в пустой ванне и затем стал медленно опускаться, пока наконец он триумфально не уселся, одетый лишь в шелковую нижнюю рубашку: «Неделю назад я ещё этого не мог делать».
А затем, почти на том же дыхании: «Естественно, что русские возможно отвергнут конференцию. Я полагаю, что им бы больше понравилось, если бы я к ним пришёл один, чтобы рассердить американцев — это не значит, что я себя когда–нибудь дал бы отделить от американцев».
Пару
Между тем всё снова и снова мучительные мысли о том, что пока он тут лежит беспомощный, всё делается неверно. Иногда у него появлялись слёзы. «Я меня всегда глаза были на мокром месте, однако теперь я стал по–настоящему плаксой. Нельзя ли что–то с этим сделать?» На конференции министров иностранных дел, которая была проведена вместо конференции на высшем уровне, всё пошло вкривь и вкось. Даллес провёл свою линию. Черчилль был беспомощно разгневан этим и остроумен в своём гневе. Даллес же как раз был достаточно умён, чтобы в довольно большой степени суметь показаться глупым.
В это время Черчилль ещё находился в инвалидном кресле, однако уже через четыре недели он снова стал ходить с тростью, в сентябре он в первый раз снова показался на публике, а в октябре, на партийном съезде консерваторов, он впервые снова держал речь. Это был немыслимый триумф его силы воли, однако перед этой речью у него был страх, какого у него никогда в жизни не было. Он восстановил господство над своим телом, однако двигался всё ещё с усилием, он обещал себе это преодолеть, и он не знал, сможет ли он снова простоять час на своих ногах. Но он знал, что у него не должны заметить ничего: слишком много разговоров вокруг было об этом, слишком много коллег ожидали его возвращения. Какой–либо знак, что он не полностью восстановился, не полностью был снова прежним Стариком, какая–то запинка или он выбьется из линии поведения, не говоря уже о провале — это был бы конец. Черчилль пошёл на эту речь как на сражение. Он сражение выиграл.
И всё же всё было напрасно, великий момент миновал, решающий первый рывок был потерян, вершина не была достигнута. Подошли другие дела, между ними французский кризис в Индокитае, Берлинская, затем Женевская конференция министров иностранных дел. В июле 1954 года Черчилль наконец смог ещё раз вернуться к своему большому плану. Он летал в Америку, чтобы произвести разведку на местности — а затем он написал в Москву и предложил двустороннюю встречу. Это был его последний и наиболее отважный бросок. Он отважился теперь на то, на что не отваживался во время войны: разъединение или кажущееся разъединение с Америкой, самостоятельные действия, возможно даже негласная угроза разрыва альянса. Он казался готовым вынудить Америку, если он не мог её уговорить. Он писал частным образом, не консультируясь с кабинетом министров, так, как он во время войны всегда частным образом писал Рузвельту.
Однако в этот раз кабинет министров восстал. Что без вопросов признавали за право премьер–министра во время войны — то теперь больше не дозволялось почти восьмидесятилетнему Черчиллю. И у него больше не было силы противопоставить себя кабинету. Каким образом он мог бы провести свою линию? При помощи угрозы отставки? Его отставки и так ожидали.
Мало–помалу едва ли более ожидали — принуждали. И следует ли за это слишком уж порицать консерваторов? Нельзя было более не замечать, что Черчилль в 1954 году физически больше не соответствовал своей должности. Эйфория первой половины 1953 года была последней вспышкой, возможно даже обманчивой прелюдией его краха; его восстановление было героическим, однако неполноценным. Теперь он не был даже больше премьер–министром на полставки. «Часами он ещё великолепен — лучше, чем когда–либо», — сообщал тогда его секретарь в кругу доверенных лиц. «Однако затем он неожиданно отключается и он надолго мысленно просто находится не здесь».