Уникум
Шрифт:
— Что-то ты давно об Интернете не упоминал. Вас что, за неуплату отключили?
Леша заглотил наживку вместе с крючком, леской и удилищем. Теперь я могла вволю упиваться мрачными мыслями и не следить при этом за выражением лица. Размеренность Лешиной речи постепенно помогла мне справиться с паникой и сумбуром, царящими у меня в голове.
«Прошка утверждает, что любого человека можно довести до убийства. Я не могу представить себе Марка в роли убийцы, но если он все-таки пошел на такой шаг, другого выхода у него не было. И мне решительно наплевать на его мотивы. Ни в корысть, ни в зависть, ни в месть я не поверю ни за что на свете. А если это страх, то боялся Марк наверняка не за себя. Как бы то ни было, я на его стороне. У Белова
Приняв решение, я немного успокоилась. Теперь оставалось только выдержать натиск Прошки.
«Грош мне цена, если я не справлюсь с этой задачей», — решила я про себя.
Но Прошка, выйдя от Белова, не стал возвращаться к прежней теме — видно, ему не хотелось продолжать разговор в присутствии Леши. Мы вышли на улицу, и ребята предложили зайти к Славкам, узнать, как у них дела. Я была сыта по горло Ирочкой, поэтому осталась ждать их в тени на скамье.
К моему удивлению, минут через двадцать они вышли из жилого корпуса в полном составе — Леша, Прошка, Славки, Татьяна и Ирочка — и объявили, что пойдут к нам в лагерь проведать Марка.
— Думаешь, Марк очень обрадуется этому визиту? — угрюмо шепнула я Прошке.
— А что я мог поделать? — тихо ответил он. — Сказать, что мы не желаем иметь дела с убийцами?
Пока шли по берегу, Ярослав затеял со мной разговор и незаметно сбавил шаг, так что мы немного отстали.
— Варька, я хочу тебя кое о чем попросить. Не задирай, пожалуйста, Иру, ладно? У нее и всегда-то с чувством юмора было неважно, а сейчас она и вовсе расклеилась. Ночами не спит, вся на нервах, головной болью мается. Ты не обращай внимания, если она вдруг скажет не то или сорвется на крик. Ира чувствует себя очень неуютно, когда ты начинаешь шутить. Я-то тебя сто лет знаю и помню, что ты всегда себя так вела, когда дела принимали скверный оборот. А Ире твои легкомысленные замечания кажутся кощунством, потому-то она так и агрессивна. Будь к ней снисходительнее, хорошо?
— Ладно, Славка. Можешь не беспокоиться. Я вообще буду нема как могила. Не понимаю, почему вдруг вы начали на меня всех собак вешать. Я тихая, мирная женщина, а не волкодав какой-нибудь.
— Да я ничего такого не имел в виду, — оправдывался Славка. — Просто у разных людей разные механизмы защиты. Ты остришь, Ира кричать начинает. Ей тяжело, а обрести себя она может только в привычной обстановке. Сейчас о возвращении домой говорить не приходится, и от этого она еще больше теряет почву под ногами. Она бы и на стоянку не пошла, но боится оставаться одна. Не надо усугублять ее состояние.
— Не буду. Слово даю.
Славка благодарно сжал мне локоть и вернулся к жене. Его забота об Ирочке очень меня тронула. Я стала размышлять на тему о незаслуженном везении, которое выпадает некоторым истеричным дамочкам, и вдруг вспомнила проглоченную на полуслове фразу Белова. Он говорил об Ирине Астафьевой, а Славкина фамилия — Терехин, но с чего бы это Белову смущаться, если речь шла о незнакомой мне женщине?
Стало быть, он имел в виду Ирочку. Ну да, наверное, ее ненаглядный главреж решил, что фамилия Терехина в афишах будет выглядеть неуместно. «Боже, ну и денек у меня сегодня, — подумала я с горечью. — Сначала выясняется, что один из моих друзей — весьма вероятный кандидат в убийцы, потом — что жена одного из моих добрых знакомых, мягко выражаясь, особа безнравственная. Бедный Славка! Хотя сам виноват. Мехматовские девочки ему, видите ли, в жены не годятся. Пусть теперь любуется на Ирочкину ангельскую мордашку, выслушивает ее милые пустячки и щеголяет рогами. Я ему глаза открывать не собираюсь. Правда, насчет рогов
Но все же воспоминание о вероломстве Ирочки нет-нет да и встревало в ход моих мыслей и портило и без того мерзкое настроение. Славка мог не утруждать себя никакими просьбами. Я и без его уговоров не перемолвилась бы с Ирочкой ни словом.
Мы доплелись наконец до лагеря и обнаружили, что Марку стало лучше. Он уже не лежал пластом в палатке, а сидел в тени нашего столового дерева на надувном матрасе, сложенном на манер кресла. Вид у него был одновременно томным, трагичным и отрешенным — никогда бы не поверила, что такое сочетание возможно, если бы не видела его собственными глазами. Вокруг полулежащего на матрасе Марка суетливой наседкой хлопотал Генрих. В ответ на обеспокоенные вопросы о самочувствии Марк лишь пожал плечами и вяло махнул рукой. По всей видимости, жест этот призван был означать: «ерунда, не стоит разговоров», хотя, не знай мы хорошо Марка, нам наверняка пришла бы в голову совсем иная трактовка. «Надежды нет. Скорый конец неизбежен».
Когда тема недомогания Марка иссякла, общий разговор начал буксовать. Заговаривать об убийстве никто не решался, а светские фразы, которыми обменивались Генрих, Марк и наши гости, звучали удивительно фальшиво. Они падали в густую, вязкую пустоту и мучительно в ней зависали. С каждой минутой участники беседы чувствовали себя все более и более неуютно. Вот когда бы им оценить неиссякаемый Прошкин оптимизм и мое блестящее, неподражаемое умение вести корабль любой дискуссии через опасные рифы и мели. Но как верно подмечено, нет пророка в своем отечестве, и никто не подумал принести нам с Прошкой извинения за нападки и обструкцию, которым нас регулярно подвергали, едва мы открывали рот. Сегодня же невооруженным глазом было заметно, что наше молчание нервирует общество. Ярослав, например, сидел как на иголках, то и дело кидая на меня виноватые взгляды, — видно, считал, что на меня так угнетающе подействовала его просьба не обижать Ирочку.
И был в корне не прав. Я молчала и даже не поднимала глаз, потому что боялась выдать терзающие меня сомнения. Прошка, насколько я понимаю, пытался решить, кого я подозреваю. Собственно, вариантов-то у него было всего два — Генриха он исключил, а мысль о том, что я могу подозревать его самого, наверняка даже не закрадывалась в невинную душу, — но, лишившись возможности назвать имя и по выражению моего лица определить, правильна ли догадка, Прошка никак не мог решить, кому отдать предпочтение — Марку или Леше.
Хотя не исключено, что думал он, как всегда, о еде, а молчал из чистой вредности: хотел посмотреть, как они все будут выбираться из патоки, которую сами же разливали.
Когда маразм вступил в кульминационную фазу и один из Славок начал объяснять, чем отличаются рыболовные снасти для ловли морской и речной рыбы, а все остальные — изображать живейший интерес к этой теме, Марк, наконец, не выдержал. Играя на своем недомогании, он капризно попросил Ярослава не говорить о рыбе и всем своим видом дал понять, что ему сейчас станет дурно. Славка испуганно примолк; чем заполнить образовавшуюся паузу никто не знал, и тогда Марк, тут же забывший о своей слабости, нарушил табу.
— Так зачем вас Белов вызывал? — спросил он, повернувшись ко мне, Прошке и Леше.
Подобно раскату далекого грома в удушливый день, эта фраза неуловимо изменила атмосферу. С одной стороны, она принесла облегчение — больше не нужно было притворяться и искать нейтральные темы для разговора. С другой стороны, все как-то испуганно подобрались — ведь разговор о следствии неизбежно вел к теме убийства, а оттуда рукой подать до взаимных подозрений и нового скандала. У меня же вопрос Марка вызвал тошнотворный приступ страха. «Он не утерпел, не вынес неизвестности, — думала я, вытирая о шорты повлажневшие ладони. — Так, наверное, и должен был повести себя убийца».