Уникум
Шрифт:
— Не знаю. Наверное, поедем догуливать отпуск в другое место. Здесь что-то чересчур жарко.
— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! Что вы намерены делать с той правдой, которую раскопали?
— Мы? Делать? Да мы все поголовно питаем неодолимое отвращение ко всякого рода активной деятельности. Видно, печень пошаливает, если верить Джерому. Ты, как врач, что по этому поводу думаешь?
— Я думаю, что никогда не смогу разобраться в вашем устройстве. Взять, к примеру, тебя. Насколько я поняла, вы с Ниной когда-то дружили. Пусть это было давно, пусть с тех пор отношения у вас
«Знала бы ты, гадюка, чего мне это стоит», — подумала я, а вслух сказала:
— Что же, по-твоему, я должна делать? Рвать на себе или на тебе волосы? Нинку этим не вернешь. Бороться за торжество справедливости? Кому станет легче, если ты окажешься за решеткой? Нинкиным родным и близким это слез не осушит, а жизнь Славки и твоих родителей будет изуродована. В конце концов, как сказал поэт: «жизнь — синоним небытия и нарушенья правил». Вот мы их и нарушаем — ты и я, каждая по-своему. Так что, чем предъявлять мне претензии, лучше в зеркало посмотри.
Татьяна невесело усмехнулась:
— Да, пожалуй, я несколько забылась. Морализаторствующий убийца — это, наверное, выглядит смешно. Мне изменило чувство меры. Надо полагать, от растерянности. Я не могу себе представить, что ты и твои друзья, обладая такой страшной тайной, будете жить как ни в чем не бывало. Это противоестественно. Но даже если вы абсолютно ничего не станете предпринимать, все равно от вас будет исходить постоянная угроза. Ума не приложу, как я с этим справлюсь…
— Да, забыла тебя предупредить. Если кто-то из моих друзей нечаянно поскользнется и сломает себе шею или Славка вдруг отравится грибочками, я, скрипя зубами, преодолею природную лень и избавлю тебя от всех скорбей и проблем. Очистки совести ради. А пока живи, наслаждайся семейным счастьем.
Черные глаза Татьяны полыхнули огнем.
— Может быть, мне все-таки тебя придушить?
— Не выйдет. — Я махнула рукой в сторону Леши, растекшегося аморфной лужицей на солнцепеке метрах в двухстах от нас. — Я под охраной. А твой modus operandi исключает шумные потасовки и наличие свидетелей. И потом, если речь идет о честной схватке, я бы не поставила на тебя и фартинга. Тем более что у меня его нет.
Татьяна встала, отряхнула светлые слаксы.
— Прощай, Варвара. — Она смерила меня надменным взглядом и пообещала саркастически:
— Твой яркий образ никогда не изгладится из моей памяти.
— Знакомые слова. Где-то я их уже слышала…
Глава 27
Заморенный Леша, дойдя до моего временного пристанища, посмотрел на меня с укором.
— Сам нарвался, — упредила я его жалобы. — Я тебя силком за собой не тащила.
— И, как видишь, я оказался прав. Татьяна тебя раскусила. Она призналась?
— Угу. Только не проси все тебе рассказать. История длинная и повторять ее пять раз мне не хочется. Дойдем до наших, тогда все и узнаешь.
— А почему она сама не дошла?
— Татьяна — человек скромный. Ей было неловко выступать перед такой широкой аудиторией.
— Испугалась последствий? Ну ясно. Доказать-то ничего невозможно.
Остаток пути до лагеря мы прошли молча. Видно, проведенный на жаре час плачевно отразился на Лешином речевом аппарате.
Еще издали мы увидели Прошку с Марком, которые суетливо метались по берегу.
— Ага! Волнуются голубчики, — заметила я удовлетворенно. — Ничего, пусть побегают. Может, поймут, что мы с тобой чувствовали, когда смотрели вслед уходящему без нас поезду, а их еще и на горизонте не было.
В этот момент Прошка заметил нас, махнул Марку, и они хорошей рысью поскакали нам навстречу.
— Совесть есть? — крикнул Прошка издалека.
Марк ничего не сказал, только посмотрел со значением.
Прошкин вопрос мы с Лешей сочли риторическим, выразительное молчание Марка, с нашей точки зрения, тем более не требовало ответа, поэтому мы преспокойненько пошли себе дальше.
— Ну?! — требовательно-возмущенно выпалил Прошка, снова переходя на рысцу (нормальным шагом он за нами не поспевал).
— Ты о чем? — спросила я, округлив глаза.
Прошка и Марк вскипели и заговорили одновременно:
— Хватит дурака валять!
— Где вы шлялись?!
Я с видом оскорбленной добродетели кивнула на Лешин рюкзак.
— За водой для вас ходили.
Со стороны могло показаться, что я доводила их до белого каления из вредности. Но любой, кто меня знает, сразу бы понял всю абсурдность такого предположения. Просто скажи я Прошке и Марку, что разговаривала с Татьяной, они пристали бы ко мне с ножом к горлу и не отстали бы до тех пор, пока я им не выложила бы все. Но торчать еще час на солнце, а потом снова повторять всю историю для Генриха мне решительно не хотелось. Вот я и тянула время, а сама все прибавляла шагу, чтобы побыстрее добраться до лагеря. Леша, который часовую Татьянину исповедь провел в еще менее комфортных условиях, чем я, благоразумно помалкивал, хотя отчасти и разделял нетерпение Марка и Прошки.
— За водой? Так долго?! — воскликнул Прошка негодующе и недоверчиво.
— Кое-кто совсем стыд потерял, — горестно пожаловалась я Леше. — И двух суток не прошло с тех пор, как за водой ходил Генрих, а они имеют наглость утверждать, что мы отсутствовали слишком долго. Ты чувствуешь, Леша, насколько пристрастно к нам здесь относятся? Как меня утомили эти вечные мелкие придирки, эта вопиющая несправедливость!
— Прекрати кривляться, Варвара, или я за себя не ручаюсь, — прорычал Марк. — Ты собиралась привести сюда Татьяну. Где она?
— Не рискуя ошибиться, я могу утверждать лишь, что Татьяна в Крыму. Более того, возьму на себя смелость уточнить: по всей вероятности, она еще не покинула побережье. Но о большем не проси. Я не ясновидящая.
Испытывать терпение Марка небезопасно. Заметив, что он побелел от бешенства, Леша дрогнул.
— Мы разошлись с ней совсем недавно, — сознался он. — Они с Варькой просидели на берегу, километрах в полутора отсюда, и проговорили пятьдесят шесть минут. Потом Татьяна ушла в пансионат, а мы — сюда.