Уроки
Шрифт:
– Как все привлекательно, таинственно в ночи, - сказал Роман.
– Женщины тоже привлекательны в сумерках, если даже они обладают физическими изъянами, - произнес, усмехаясь Костя и, вспомнив, видимо, что разговаривает с младшим по сравнению с собой на десять лет парнем, добавил: - Все привлекательно, когда его хорошо не видно.
– Удивительный ты парень.
– Скорее чудак. Чудак, потому что разумный человек, который хоть немножко уважает себя, не станет кривить душой... Я - шофер. Понимаешь, старик? Шофер... - В голосе Кости задрожали грустные нотки. - Мне нравилось это дело, как может нравиться
Роман вдруг почувствовал, какую глубокую незаживающую рану носит в душе этот весельчак Костя.
– Так ведь можно сменить...
– Сменить... - Костя вздохнул, и Роману показалось, что он вот-вот заплачет. - Нет, старик. Я меченый.
– Меченый? Как э-это?
– А вот так. - Костя злорадно засмеялся, словно речь шла не о нем, а о каком-то другом человеке, чужом и ненавистном. - С больным желудком... далеко не уедешь... Баранка тяжелого грузовика, дальние рейсы, новые места и новые люди... все это голубой сон, утопия, сказочная мечта... Вот такое у меня счастье, старик... Еще тогда, когда от моего желудка осталась треть, когда врачи прописали абсолютный покой и тишину, я сказал себе: "Нечего хныкать, винить судьбу. Сам виноват..." Да, сам виноват, потому что по-всякому было в дороге. Нередко двое суток голодаешь, а потом - ресторан, друзья... Нечего хныкать, говорю себе, надо как-то устраиваться... Но тяжко выполнять свой приказ, очень тяжко, потому что душа, друг мой, выбрасывает такие номера, такие номера!.. Я очень хорошо понимаю Мироновича.
– Утерянное навсегда, - тихо сказал Роман. Его собственные тревоги вдруг уменьшились, показались мелкими, а некоторые вообще развеялись, исчезли. Душу заполнила только одна тревога - тревога за отца, которого он потерял навсегда, но память о котором хотелось сберечь чистой, незапятнанной.
Роман легко соглашался с Костей и искренне сочувствовал ему. Для себя же делал кое-какие выводы, и они его утешали. К примеру, полегшие ивы на берегу еще можно поставить, здесь еще не все потеряно. Тогда и к Мироновичу можно будет подойти и посмотреть честно в глаза. Просто надо приложить усилия, по-настоящему захотеть. И на заседании комитета комсомола он появится, потому что есть что сказать...
Костя притих, а Роман - слово за слово - разговорился. И рассказал все о своих последних приключениях. Костя только покачивал головой, о Василии сказал: "Все-таки найдет он себе горе..." Когда же разговор зашел об Иване Ивановиче, Костя оживился.
– Иван Иванович? Кто бы подумал?
Роман ничего не понял. Ему показалось, что Костя знает совсем не того Ивана Ивановича...
Костя, по мнению Романа, должен был бы сказать что-то на прощанье, как-то подытожить их запутанный и далеко не абстрактный разговор. Неужели не понимает, что он, Роман, сейчас барахтается в своих нерешенных вопросах, словно рыба в неводе: назад возврата нет и вперед не двинешься, потому что прямо перед глазами колышется невидимая сеть.
Но Костя ничего не сказал. Однако от пожатия его сухой и сильной руки к Роману пришло вдруг неизъяснимое желание скорее дождаться завтрашнего дня и одним махом разрешить все свои проблемы.
Домой Роман возвращался уверенный. Ему даже показалось,
– Ромочка!
– Все хорошо, мама, успокойся.
– А я уже думала!.. Господи, что я только не думала!
Роман подошел и поцеловал мать.
– На заводе был... задержался... все прекрасно, все хорошо.
Мать, всхлипывая, пошла к кровати.
– Все хорошо, - повторил еще раз Роман.
МИТЬКА
Когда Надежда Станиславовна объявила о заседании комитета комсомола, Митька подошел к Хоме Деркачу и сказал:
– Есть одна просьба.
– Просьба? Ко мне? - Хома громко захохотал.
– Не будем родителей наших вспоминать, - спокойно произнес Митька, не глядя в нахальное лицо Хоме. - Не будем выносить их вражду на всеобщее обозрение.
– Твой предок моего подстрелил...
– Пусть они себе воюют, а нам что.
– И правда. Давай на комитет не пойдем.
"Не пойти на комитет? - взволнованно размышлял Митька. - А что? Пусть болтают о чем угодно, но без меня. Пусть Роман, если он такой храбрец, выслушивает их болтовню".
Митька даже улыбнулся с облегчением, - настолько простой выход из сложного положения подсказал Хома. "Не пойду, и все! Во всяком случае, не я виноват, не я заваривал кашу. Я больше свидетель и в какой-то мере потерпевший... короче, отбрешусь..."
– А знаешь, Тюха меня из школы выгоняет, - сказал Хома, когда шумный школьный двор остался позади. - Вчера пообещал.
– Пугает, - рассеянно ответил Митька: его сейчас больше волновали последние два урока, которые они решили пропустить. Таких поступков не так уж много в ученической биографии Митьки Важко, поэтому у него нет-нет да и появлялась мысль: "Что же мне будет за это?" Но понемногу его помыслами овладел Хома, тот самый Хома Деркач, с которым Митька еще недавно и разговаривать не хотел.
Хома плел что-то веселое о директоре школы, которого ученики прозвали Тюхой, а Митька в это время с удивлением отмечал, что с Хомой ему как-то легче, спокойнее, нежели с Романом.
– Куда мы топаем? - спросил внезапно Хома.
– Не знаю...
– Ну вот... А без мечты нельзя. Заглянем в скверик, покажу тебя Ваське. Ты в целом парень ничего. Мы сойдемся. А наши предки пусть воюют, ха-ха...
Голос Хомы зазвучал властно, с чувством неоспоримого преимущества.
– Пойдем, - тихо произнес Митька, хотя идти ему на свидание с этим бездельником и хулиганом Василием никак не хотелось. "А может, все получается к лучшему?.."
До заводского сквера оставалась какая-то сотня метров, когда Хома вдруг остановился, по лицу его пробежала тень недовольства:
– Не то! Для знакомства бутылку бы прихватить. Как думаешь?
– Н-не знаю. У меня вот два рубля.
– Слушай, а дома как? Самогонки не найдется?
– Не знаю. Когда-то отец привозил, может, где-нибудь и стоит. Надо посмотреть.
– Идем к тебе!
Они повернули в тихий безлюдный переулок.
"Отца дома нет, вот если бы еще матери не было. А то обязательно прицепится: почему не в школе?.."