Ушелец
Шрифт:
О чем Павло мог не беспокоиться, так это о кулинарных предпочтениях Раскина. Как и все боевые мутанты первого поколения, он был в состоянии питаться одним аминокислотным сиропом. Ему так и не случилось привыкнуть к хорошей пище. Последние полгода на Земле — не считаются. Большую часть своей жизни он питался столовским «первым» и «вторым», — и это в его понимании был далеко не худший вариант. Очень часто приходилось довольствоваться протеиновыми чипсами из походного комплекта колонизатора. Что тоже было вполне терпимо. Гораздо отвратительней на вкус были болотные насекомые Хамелеона и трубчатый лишайник, который ему как-то пришлось
Как бы иллюстрируя слова Павло, дверь отъехала в сторону, и в лазарет вошел, низко согнувшись в проеме, смуглокожий филиппинец. В руках он держал поднос с четырьмя дымящимися пиалами. С этим человеком Раскин познакомился здесь, на «Небиро». Его звали Таги, он был молчалив и в команде капитана «Небиро», которого здесь все называли Стрелочником, выполнял функции корабельного врача.
— Салют, Таги! — Павло три раза вхолостую «пальнул» в потолок. — А я как раз рассказывал земляку о преимуществах диетического питания.
В больших пиалах оказалось нечто вроде разваренной пшеничной каши, присыпанной зеленью неопределенного вкуса. В маленьких — зеленый чай с солью, жиром и той же зеленью.
Таги открепил Раскина от капельницы. Без особого интереса осмотрел испачканную кровью правую руку ушельца. Сухо поинтересовался о самочувствии. Раскин поблагодарил и заверил, что лечение идет как надо. Затем Таги бегло осмотрел гематомы на лице Павло и пообещал, что зайдет после того, как тот пообедает, и выпустит ему гной.
— Вообще Таги — не врач, — сообщил Павло Раскину, когда филиппинец вышел. Он бодро орудовал пластмассовой ложкой, обещание Таги не испортило ему аппетита. — Зубной техник или что-то вроде того. Любитель. Но оба костоправа полегли на Барнардщине, земля им пухом, так что лучшего у нас нет. Не переживай! Я и сам почти что доктор. Однажды пулю из шеи дружка вытащил вот этими руками… — он поболтал в воздухе пятерней. — Да… А ты бывал в Киеве? Я чего спрашиваю, тетка со стороны матери там держала забегаловку… на вокзале. Жратва была — во! — Павло причмокнул. — Мальчишкой я туда ездил…
— Поступал учиться, что ли? — из вежливости спросил Раскин. На детство, отрочество и юность Павло ему было наплевать. Для себя он определил этого молодого человека как взбесившегося от сытой жизни землянина, из той же породы, что и охотники на ушельцев. Насколько он мог судить, природная жажда крови Павло была осложнена и выпестована семейными националистическими традициями.
— …с пацанами стояли на Банковой, денег хороших за это нам предложили. Ну, знаешь, помахать портретом Теймураса Искендерова, мол, сформируем правительство по национальному признаку! Долой православных мракобесов!.. Там меня в первый раз повязали. Сказали, что свастику нарисовал на углу администрации подпрезидента. Так я ж еще и на клумбу помочился, — не заметили… Вот, а перед этим я похарчевался у тетки. Порция борща, все как надо приготовлено: с чесноком и фасолькой, кусок свинины плавает. Стакан сметаны, полторы порции пельменей. Причем фарш на одну половину из свинины, на другую — из говядины. Ну, лук, перчик — все в моем вкусе. И, когда меня заломали, сунули в «леталку» полицейскую, я им все, что съел у тетки, и выдал на пол. Ты бы видел рожи этих гадов! Говорят, мы здесь руками моем, готовь язык — вылизывать будешь! И давай мне оплеухи так, чтоб синяки на лице не оставались, то один, то второй… Я гляжу на них, меня мутит, и смешно чего-то! Удержаться
Но Раскин уже спал…
Однажды он во сне свалился с койки и понял, что «Небиро» прыгнула через гиперпространство. Забарабанил ладонями по палубе Павло: его пистолет вывалился из-под подушки и исчез под койкой.
Долго же корабль выходил на точку прыжка. Словно прыгали не от Барнарда-1…
А может, «Небиро» действительно прыгал во второй раз? А первый Раскин пропустил, когда валялся без сознания?
Прошло еще какое-то время, и наконец в лазарет заглянул кто-то помимо молчаливого Таги. Этим «кем-то» оказалась Вероника.
Она выглядела такой же уставшей и опустошенной, как и на Барнарде-1. Смыв с себя копоть и кровавую грязь войны, она стала походить на долговязого подростка. На девочку-переростка. Это впечатление усиливало то, что фигуру дочери Гордона Элдриджа скрадывали мужские брюки вечно модного среди военных цвета «хаки» и черная безразмерная куртка. Куртка астрогатора, — ведь на службе у Шнайдера Вероника командовала кораблем.
Вероника не пользовалась косметикой. На светлокожем лице виднелись рубцы заживающих ссадин. Как бы в резонанс строгой одежде, она уложила светло-пшеничные волосы в простую прическу. И закрепила ее дешевыми девчоночьими заколками.
Глядя на эту девочку (девушку, молодую женщину), Раскин испытал жгучее желание провалиться сквозь палубу и еще дальше — в космос. Он по-прежнему валялся под капельницей, поверх одеяла, в трусах и футболке. Со столетней щетиной на щеках. Немолодой, скверно выглядящий, а теперь еще и прикованный к койке человек. Тираннозавр на границе эпох.
Павло прекратил треп о кознях всемирного еврейства и разделе масонами Большого Космоса, громко хлопнул себя резинкой от трусов по покрытому черной порослью животу и захихикал:
— Бедная крошка Элдридж! Так мечтала вытащить своего папашу! — он повернулся к Раскину. — Так что теперь тебе придется ее удочерить. Ну, после всего того, что между вами было.
Вероника ни словом, ни жестом не дала понять, что ехидные слова Павло попали в ее уши.
— Ты восстанавливаешься? — спросила она Раскина просто и без обиняков. Неожиданно он понял, что холодный тон Вероники и сам вопрос, касающийся того, что с ним происходит с «технической» стороны, его обидел. Во сто крат приятнее было бы услышать обычное «как дела?», лениво-неформальное «как ты?» или даже насквозь американское «ты в порядке?». А так, словно обратилась к роботу.
— Восстанавливаюсь, — поспешно пряча под одеяло узловатые ноги, подтвердил Раскин.
— Прекрасно, — Вероника качнула головой. — Ты — серьезный спец, если прошел через Забвение. И быть может… — она задумалась. — И быть может, — продолжила через несколько секунд, — что все не так уж плохо… Но сначала я хотела бы увидеть тебя в форме. Ладно?
— Лучше определимся сейчас, — пробурчал Раскин, глубже забираясь под одеяло. — Вы все мне — поперек горла. Особенно мой незатыкаемый земляк. Он говорит обо всем о чем угодно. Но ответить на прямой вопрос почему-то не в состоянии.