Успех программы «Гений»
Шрифт:
– Ты чего несешь!
– взорвался в ухе Антон.
– Какой базирон?! Какой стоплер?! Двадцатый век вокруг!
– Простите, не расслышала?
– замотала головой Татьяна Сергеевна.
– Я хочу сказать, - поправился я, - что учился там, в Политехническом институте.
– Перестань купидонить девицу, - заворчал Антон.
– Вспомни лучше план действий: когда начнется заварушка, я отключаю реверсивное поле и Оксану утягивает сюда. Если все в порядке, ты включаешь свой ретоноблайзер и тоже "уходишь". Если что-то не срабатывает, то девчонку
На самом деле он мне явно завидовал. Таня оказалась не только очень милой и симпатичной, но и весьма контактной особой с налетом искренней детской наивности. Узнав, что я жил в Москве, она едва не захлопала в ладоши и стала расспрашивать про Мавзолей.
Для тех, кто не знает: Мавзолей - это место, где хранится муляж одного из пророков, основателя марксизма, которого, правда, почему-то зовут не Маркс, а Ленин. Если вы полагаете, что "Ленин" - второе имя, то совершенно правы, вот только первое имя пророка тоже неподходящее: Владимир Ильич Ульянов, причем наука доказала это совершенно точно.
От разговора про религию я осторожно, стараясь не задеть ее убеждений, ушел, вспомнив про Чехова и Булгакова, двух гениальных писателей, совершенно точно живших в двадцатом веке. Про Чехова собеседница знала, а вот про Булгакова почему-то нет. Зато она стала говорить про каких-то Горького и Толстого, но так запутанно, что у меня возникло ощущение, будто Толстой не один, а сразу несколько. А когда Таня стала называть Маяковского не художником, а поэтом, я совершенно растерялся и начал отвечать невпопад. После того, как я похвалил Островского как талантливого физика, у нее округлились глаза и она удивленно спросила, какие отметки были у меня в начальной школе.
К счастью, я еще помнил несколько островских формул из гравитационной кинематики, быстренько набросал их в дорожной пыли и сказал, что мой средний бал - восемь, семьсот сорок три. Она сильно смутилась, даже покраснела, и прошептала, что мы, наверное, говорим о разных вещах. А потом спросила, где я живу.
– Молчи, - зашипел Антон.
– Не забывай, что ты начальник цеха в двадцатом веке. Скажи, у тебя маленькая трехкомнатная секция в общежитии, рядом с домом культуры.
Подслушивал, значит, митохондрия женатая! Точно завидует.
Так, за разговором, дорога и тянулась. Петляла между чистыми сверкающими озерами, забиралась на холмы, огибала непроходимые буреломы, тянулась по редким, прозрачным сосновым лесам, зарывалась в густые кустарники, когда ветви полностью перекрывали путь и их приходилось раздвигать руками. Дважды дорога пересекала вброд неширокие речушки. Женщины каждый раз запрыгивали на телегу, а я в первый раз запрыгнул, а во второй поленился и пошел так. К моему изумлению, роба намокла, как носовой платок и потом долго стекала. Я ругался и пытался обжать жесткую ткань на ногах, а Антон в ухе тихо и гнусно хихикал. К счастью, дорога скоро снова стала песчаной и медленно приближалась к пологому холму через открытое для теплых солнечных лучей сосновое
– Скажите, Семен Сергеевич, - спрыгнула с телеги учительница, - а к вам в город на гастроли кто-нибудь приезжает?
– Да, - кивнул я и выбрал самый безопасный из возможных спектаклей: "Гамлета" вот недавно привозили.
– Я не была в театре уже несколько лет, - вздохнула Таня.
– Как я вам завидую!
– Ничего страшного, - улыбнулся я ей как можно обворожительнее, - в следующий раз я вас обязательно приглашу.
К моему удивлению, Антон не отпустил никакого комментария моему обещанию. Я даже забеспокоился за исправность датчика связи.
– Тпру, савраска, - потянул на себя вожжи дед.
– Постой чуток, дай старику размять косточки.
Лошадь недовольно фыркнула, а дедок довольно бодро спрыгнул на землю, ласково погладил свою бородку и пошел к небольшому кустику метрах в ста в стороне.
– Чего это он?
– удивился я.
– Да нужно, наверное, - смущенно покраснела Таня.
– Ты меня слышишь, Аркаша?
– вкрадчиво шепнул Антон.
– Угу, - не привлекая к себе внимания буркнул я.
– Сейчас начнется.
– Что?
– в первый миг не понял я и закрутил головой.
– Есть!
– восторженно заорала Оксана, одной рукой размахивая в воздухе расстегнутым браслетом, а другой отпихивая морду шевелящей губами лошади.
– Получилось!
И тут меня так шарахнуло по ушам, что аж ноги подкосились. Телега испуганно прыгнула вперед, Таня шарахнулась назад, в носу и глазах резко защипало; и тут снова грохнуло, да еще ослепительно вспыхнуло, на голову посыпался песок, ветки и всякая труха - все вместе взятое едко отдалось в животе, скрутило желудок и, пока не произошло чего-нибудь еще, я торопливо активизировал ретоноблайзер.
* * *
– Закапайте ему глаза, - суровым тоном руководителя приказал Антон. Чьи-то сильные руки откинули назад мою голову и в уголках глаз ощутилась прохлада. Щипать стало меньше.
– Тебя бы туда, - не удержался я и с сарказмом припомнил: - "Смотри не перепутай: когда начнут взрываться светошумовые гранаты, значит на вас напали". Перепутаешь тут, как же.
– Кто ж знал, что они срабатывают громче, чем могут передать динамики?
– попытался оправдаться Антон.
Конечно, я мог, мог задавить его морально, ткнуть носом в недоработки, но радость от успеха первого опыта программы побудила меня на великодушие.
– Ладно, - небрежно усмехнулся я, пару раз моргнул глазами (больше не болят), отвел руку незнакомой медсестры и выпрямился на стуле, - все это ерунда, мелочи. Я же знал, на что иду! Зато какие мы оказались молодцы! Найти в дебрях времен такой талант! Настоящего гения! Нет, ты только представь себе, она ухитрилась расстегнуть ретоноблайзер!
– Это я уже определил, - грустно кивнул Антон.
– Как?
– удивился я.
– Очень просто, - Антон отодвинулся и кивнул в сторону приемной камеры. Там стояла лошадь.