Ussr

Рок Сергей

– Я к этому привык. Хочешь, идём с ними на сейшен.

– Сейшен? Какой сейшен?

– Они собираются.

Нужно было как-то снова собраться, чтобы войти в поток - это ведь представить себе, все это начинается вновь и вновь, и сколько же среди всех этих дисков мертвых исполнителей?

Наконец, мы и правда оказались на сейшене, там был один длинный стол, и все люди сидели тут, при них было много вина, играл виниловый проигрыватель.

Как ты понимаешь, мой друг, это закончилось обыкновенно, потому что всё вдруг заканчивается. Это была смесь, как мы

это называем. Чистая регрессия не даёт нужных результатов. Я снял с себя шлем, налил кофе и написал отчет.

Мир мертвых - не фигура речи, как думали раньше. Но кто-то еще думает так? Люди ничего не думают. Конвейер транспортирует субстанции в месту, которую условно называют Девелопер. Мы пока не можем понять, как работает вся эта информационная машина, но настанет день, и мы получим доступ к ее пульту. Образы, видения мертвых - это некие испарения Девелопера. Каждый человек, живущий на земле, множество раз проходил через него, чтобы пройти архивацию, локальную формовку, а потом - подпитку в энергоцентре. После чего происходит рождение.

Но самое главное - это не образ твоей головы, а именно - погружение в сам Девелопер. Я подумал - что, если всё оно так и выглядит - курорт, магазин дисков, выход из дисков и сессия?

7. Мизия

Если была бы судьба сразу узнать, где он, Мизия? Прийти, поймать в теплой кровати, пустить пулю в лоб, и всё на этом.

Мизия!

Я курил на балконе, содрагаясь от ненависти. С другой стороны, зачем она, ненависть? Что он мне сделал? Но тут было что-то скрытое. Я понимал, что даже если бы и не задание, я бы и так - искала бы его, искал, пусть бы закопало меня само время!

Но всё это - время. Всё это вода. И мне еще говорил Толя:

– Мизия! Скоро мы его возьмём.

И они его взяли. А дело было так. Толик нанялся в аргентинску армию. И жил он там долго. Существуют записки. Целый дневник. Страшно интересно, страшно затейливо. При чем, всё это было долго, а Мизия не знал, что ради него живёт с нуля человек. Да, всё это говорится только для того, чтобы понять всю трудоёмкость процесса. Вся жизнь ради выстрела. А он - резкий и тёмный. И у меня не было к нему уважения. Хотя я, порой, интерисуюсь биографиями, интерисуюст судьбами. Например - маньяк. Почему у него в голове так?

Нет, Мизия не маньяк. Он не интересен.

В тот день устроил теракт. Был взрыв, было много тел. Еще, он увлекался огнемётом. Соберет людей, и - кнопочка. Огонь, поглощение. И опять же скажу - например, я думал об Анотолии Онуприенко. Конечно, я не испытываю симпатии, но тут есть первичное дыхание демона, при чем, по факту никакого демона нет. Это игра слов. Нечто перманентно-звериное смешано с человеческим. Всё дело именно в смешении генетическом. А убийцы среди медицинских работников? Гарольд Шипман, Джон Бодкин Адамс, Дональд Харви, Рональд Кларк, Марсель Петье, Максим Петров, Василий Кулик? Каков список зверьков?

Например,

сидишь ты за компьютером. Твои условности переводятся в машинный язык. И ты пытаешься понять. Нет, ты пытаешься разжижеться в чувствах. Словно бы надо поносить чужую шкуру.

Мизия мелок и сер.

Ладно. Вот, допустим, Сергей Ткач. 8 изнасилований, 30 случаев возможных изнасилований с убийствами. Дилетанты думают, что останавливают зло, но это - обязательный кусок системы.

Белов, Владимир Борисович, ховринский маньяк.

Головкин, Сергей Александрович, 1959-1996.

Малюк, Виктор Иванович, убийца по объявлениям.

Чёрный, Сергей Анатольевич, ленточник.....

Толян же не справился. После теракта они зажали Мизию в горах. У того кончился бензин, он валил налегче. Тело точно было. В чем причина?

Ведь было тело? Он был убит. Что-то тут напутано. Но, впрочем, возможно, виноват парадокс времени.

Наверное, я и теперь повторяю это как поэму. Без зла, даже без цели, а просто как некий поэт-песенник.

Всё, хватит с этим.

Я скажу, что есть такое место. Это таинственный порт, я скажу это, чтобы отвлечься. Не могу думать, не могу говорить о тех людях, которых не люблю.

Я там был. Стоишь, и ветер холоден. И в бухту заходят гигантские корабли. Они больше обычных во много раз, были и железные, но - всё больше деревянные. И все они говорят. Ты слышишь голоса кораблей.

Я не знаю - может, это и голос судьбы, но какой судьбы? Из каких океанов они пришли? Один из кораблей спросил у меня: чего я стою, чего я жду?

Я и правда ждал. Это был греческий корабль, и мне казалось, что и я там живу, в той невероятно темно-синей дали, в глубине океана времени, и вот, он вышел и показался, и глаза на корме нарисованы специально для того, чтобы на меня смотреть. А следом - средневековый галеон. И ветер с моря оживляет во мне все части сознания, и кажется, как только ты превратишься в прозрачный воздух, в само время, все тайны откроются тебе, ты будешь самым свободным существом.

Помню, мы говорили об этом в столовой. Об этом порте. Да, там был кто-то еще. Я же потом был и в Таиланде, и там был выход в порт, в этот порт, был и во Французкую революцию в Марселе, и там меня постоянно к чему-то обязывали. Я хотел.... То есть нет, это было немного раньше. А в революцию, я хотел убить одного чувака, но его убили другие.

В тот день был разговор с другим чуваком, который представлялся как Жан.

– Водка, - сказал я, - зачем ты её сюда пронёс?

– О чем ты?

– Сейчас узнаешь. Ты играешь некую ключевую роль в местных процессах. А теперь - водка.

– Что тебе с того?

– Завод-изготовитель?

– Уж не в курсе ли ты, приятель?

– В курсе. Потому и спрашиваю. Ты, стало быть, стукач местный. А я, может быть, хочу быть стукачом глобальным.

– Что ты?
– он испугался.

– Видел Мизию?

– Да. Видел.

– Где и когда?

– Он в Париже.

– Что делает?

– Мне кажется, он пытается научиться есть человека.

– Разве он людоед?