Утраченная реликвия...
Шрифт:
– Не повлияет, – сказал Жуковицкий, – если ты не станешь путаться у меня под ногами в этом деле с иконой.
– Вы все-таки обиделись! Зря. Я нахамил, конечно, но ведь вы же должны понимать, что это было сделано из самых лучших побуждений! Простите еще раз. Я умолкаю. Считайте, что я временно умер. Захотите, чтобы ожил, – позвоните сами, идет? Ну что вы, в самом деле, нельзя же так! Ну, повздорили и помирились, дело-то житейское! К тому же это никакое не дело, а одно сплошное недоразумение… А, Лев Григорьевич?
– Хорошо, хорошо, – буркнул антиквар. – Ты закончил? Извини, но мне действительно
– Конечно-конечно, – быстро сказал Ремизов. – Простите великодушно, не смею больше отвлекать. Всего вам наилучшего.
Он прервал связь нажатием кнопки, рассеянно стряхнул с коленей насыпавшийся на них пепел и затянулся сигаретой. Солнце било в окошко, постепенно накаляя салон, но Ремизов не спешил запускать двигатель. Он выбросил окурок, снова закурил, сделал скупой глоток из фляги и задумчиво потер переносицу под дужкой темных очков. Ситуация складывалась острая. Даже если Жуковицкий ему поверил, в чем Виктор Павлович сомневался, то, услышав о смерти Байрачного, антиквар непременно свяжет это событие с именем Виктора Ремизова. Он задумается, каким образом Ремизов узнал о передаче иконы буквально через два часа после этого события, и наверняка заинтересуется этой странной последовательностью: передача иконы – смерть Байрачного – звонок Ремизова. Жуковицкий умен, как все евреи, и обязательно догадается, что в этой цепочке недостает, как минимум, одного звена, а именно беседы Ремизова с Байрачным. Да, антиквар представлял собой серьезную угрозу, даже если сбросить со счетов икону.
Ремизов понял, что выбор у него невелик, и принялся копаться в памяти мобильного телефона, отыскивая номер друга своей юности Александра Аверкина.
Глава 4
Валерий Бондарев открыл заднюю дверцу своего пожилого «жигуленка», и Шайтан без приглашения запрыгнул на сиденье. Он предпочитал ездить спереди, на «хозяйском» месте, откуда была лучше видна дорога, но по молодости лет частенько забывался и принимался валять дурака – то клал Валерию голову на плечо, то вдруг начинал толкать лапой руль, внося свою лепту в управление автомобилем, а то и вовсе лез обниматься посреди оживленной трассы, на скорости восемьдесят километров в час.
– Молодец, – похвалил его Валерий. – Вот тут и сиди, безобразник. Место, понял? Это твое место.
Шайтан коротко проскулил, выражая свое несогласие, но больше спорить не стал, зная, что это бесполезно. В знак протеста он вытянулся на сиденье и положил морду на лапы, выставив на обозрение Валерия заросший густой черной шерстью зад. Эта второстепенная часть тела, сама по себе начисто лишенная мимики, сейчас каким-то непонятным Валерию образом выражала обиду.
– Артист погорелого театра, – сказал Бондарев. – Тебе бы в цирк с твоими способностями.
Шайтан даже ухом не повел, всем своим видом давая понять, что объявляет хозяину бойкот. Бондарев хмыкнул и захлопнул дверцу, едва не прищемив собаке хвост, который, несмотря на бойкот и кажущуюся безучастность Шайтана, убрался из опасной зоны за мгновение до того, как раздался щелчок сработавшего замка.
– Обормот, – сказал Валерий, садясь за руль. – Каждый раз одно и то же. Не надоело тебе? Думаешь меня переупрямить? Дудки, брат, ничего у тебя
Он с лязгом захлопнул заедающую дверь и, чтобы не вывалиться из машины на ходу, заблокировал замок.
Шайтан завозился на заднем сиденье, меняя позу. Он любил ездить на машине, и Валерий знал, что через пять минут пес забудет о своей обиде, усядется столбиком и будет, не отрываясь, смотреть в окно.
Ключ зажигания опять куда-то запропастился. Валерий ощупал все карманы, поискал под ногами, но ключа не было. Рассуждая логически, оставить его дома Валерий не мог, потому что как бы он тогда попал в машину?
«Ага, – подумал Бондарев. – Ну конечно!»
Он опустил стекло, просунул руку в окно и вынул потерявшийся ключ из дверного замка. Шайтан на заднем сиденье коротко тявкнул – как показалось Бондареву, с насмешкой.
– Очень смешно, – проворчал он и вставил ключ в замок зажигания.
Повернуть ключ Валерий не успел, потому что в кармане у него зазвонил телефон.
– Фигаро тут, Фигаро там, – пробормотал Бондарев, выковыривая из кармана пиджака зацепившийся за подкладку аппарат.
Номер на дисплее был ему знаком – звонил шеф, Сан Саныч, в прошлом тоже боевой офицер, как и Филатов, прошедший две чеченские кампании, дважды продырявленный снайперами и сумевший, в отличие от Инкассатора, твердо стать на ноги в неузнаваемо изменившемся мире – так твердо, что Бондарева, главным воспитателем которого был и по сей день оставался старший лейтенант Филатов, порой брала оторопь.
– Бондарь, ты где? – по-простецки спросил шеф.
Сокращение фамилий до прозвищ служило у него признаком расположения и доверия, испытываемого к самым надежным и проверенным из своих подчиненных.
С новичками Сан Саныч был строг, сух и официален, пока они не доказывали, что достойны его доверия, и Валерий Бондарев стал для него Бондарем совсем недавно, чем втайне гордился.
– Выезжаю, шеф, – ответил Валерий. – Уже в машине.
– Молодец, – сказал Сан Саныч. – Точность – вежливость королей. Хотя, на мой взгляд, ты что-то рановато сегодня. На работу, как на праздник?
– Хотел заехать в контору, – признался Валерий. – Надо с вами, Сан Саныч, один вопросик перетереть.
– Важный?
– Да как сказать… Для меня – да, важный.
– Ну хорошо, жду. Только ты вот что… Собаку дома оставь. Я, собственно, затем и звоню. Я вас с Драконом на другой объект перевожу, в антикварную лавку, а там собаке делать нечего.
– В антикварную? Так это ж Рыжего с Тимохой объект, Сан Саныч немного помолчал, будто ожидая продолжения, а потом заинтересованно спросил:
– Тебе полный отчет представить или хватит короткой объяснительной записки?
Тон у него был самый доброжелательный – пожалуй, даже чересчур доброжелательный. По этому обманчиво ласковому тону Валерий понял, что сморозил чушь.
– Виноват, – сказал он, – это я так, от неожиданности. Просто никак не соображу, куда мне собаку на целые сутки пристроить.
– А там дежурство не суточное, – успокоил его шеф. – С десяти до девятнадцати, в строгом соответствии с трудовым законодательством. Лавка закрывается, вы расходитесь по домам, все чин чином. День-то твой кобель без тебя переживет, не обгадится в знак протеста?