Утраченная реликвия...

Воронин Андрей Николаевич

Про несчастную любовь, наверное… И как люди могут читать такую чепуху? Этого Валерий не понимал, хоть убей. Сам он, кроме газет, ничего не читал: газеты, хоть и врали, но все-таки излагали факты, а не выдумки каких-то бездельников, которые высасывают из пальца истории, каких на свете не бывает да и быть не может.

"Интересно получается, – подумал он, стоя у дверей и краем глаза наблюдая за парочкой покупателей, которые сонно бродили от витрины к витрине, разглядывая местные диковины. – Вот взять, к примеру, Пушкина.

Написал он, скажем, «Капитанскую дочку» – про пугачевский бунт, значит.

Так ему и почет, и уважение, и деньги, хотя он того Пугачева и в глаза не видел.

А Пугачеву что? Известно что… Хотя это, наверное, неудачный пример. Пугачев, пока по Руси гулял, тоже имел что душе угодно. Кончил он, конечно, плохо, так ведь и Пушкин от него недалеко ушел – в тридцать семь лет помер".

Покупатели ушли, пришли другие, потом еще и еще.

Марине Витальевне пришлось отложить свой журнал и заняться делом. Древняя касса трещала, как пулемет, и сопровождала каждый выбитый чек мелодичным звоном колокольчика. Над входом тоже висел колокольчик, который звенел всякий раз, когда дверь открывалась.

Один очкарик купил длинный и широкий, отполированный, как зеркало, обоюдоострый меч и ушел, сияя от счастья и украдкой щупая рукоять меча сквозь оберточную бумагу. Валерий с трудом сдержал улыбку: даже он отлично видел, что меч – муляж, предназначенный только для украшения интерьера. Ударь таким хотя бы по буханке хлеба, и клинок сломается у самой рукоятки, треснет, как тонкое стекло, потому что муляж – он муляж и есть и сделан он с таким расчетом, чтобы им нельзя было воспользоваться по назначению.

Ровно в четырнадцать ноль-ноль Марина Витальевна поднялась со своего высокого табурета, прошла, стуча каблуками, через зал и собственноручно заперла входную дверь, вывесив табличку «Закрыто». Из-за стеллажа, потягиваясь, выдвинулся Дракон. Суставы у него хрустели на весь магазин, на широкой физиономии было написано предвкушение перекура, еды – словом, обеденного перерыва. Марина Витальевна постучалась в кабинет, просунула голову в дверь и что-то спросила. Получив ответ, она удалилась в подсобку и вернулась оттуда уже в пальто и шляпке.

– Я на обед, мальчики, – сообщила она, как будто в этом могли возникнуть какие-то сомнения. – Вы тоже можете по очереди сходить и что-нибудь перекусить. Тут кругом сколько угодно кафе на любой вкус.

– Спасибо, – сказал Валерий, открывая ей дверь.

– Угу, – невнятно и не слишком любезно промычал Дракон и опять потянулся, захрустев мослами. – Давай, – обратился он к Бондареву, когда Марина Витальевна вышла, – иди первый. Разведай, что да как, потом мне расскажешь.

Валерий не стал спорить: после двухчасового стояния на одном месте ему не терпелось пройтись по свежему воздуху, размять ноги, да и перекусить, в конце концов, действительно не мешало. Одеваться он не стал, потому что за зеркальной дверью лавки светило солнце.

Кивнув Дракону, он вышел на улицу и услышал, как за спиной дважды щелкнул запертый бдительным Лехой замок.

На улице оказалось прохладнее, чем он предполагал.

Ветер, оказывается, еще усилился, он продувал пиджак и рубашку насквозь, словно их и вовсе не было, и обжигал ледяным холодом живот и ребра. По этой причине Бондарев передвигался в «позе пингвина» – то есть растопырив руки под углом к корпусу, чтобы

холодная одежда как можно меньше соприкасалась с кожей. Наскоро перекусив в первой подвернувшейся забегаловке – это оказалась чебуречная, – более или менее согревшись и утолив голод, он скорым шагом двинулся обратно. Прошло всего пятнадцать минут перерыва, но Валерий знал привычки Дракона и хотел оставить напарнику побольше времени:

Леха Дракин ел много и очень неторопливо, и времени на еду ему, соответственно, требовалось как минимум вдвое больше, чем Валерию.

Порыв ветра донес до него дробный стрекот отбойного молотка. Стучали где-то неподалеку. "Строится Москва, – подумал Валерий. – Строится, хорошеет, да только не поймешь, хорошо это на самом деле или плохо.

Весь центр толстосумы подмяли, все дома под офисы заняли, скоро театры начнут выселять – тоже, значит, под конторы". Вообще-то, на театры и выставочные залы Валерию было глубоко начхать, поскольку он их сроду не посещал, но ему отчего-то казалось, что без них будет как-то.., словом, не так.

Выйдя из-за угла, Валерий остановился и удивленно присвистнул, увидев у тротуара напротив антикварной лавки «Жигули», как две капли воды похожие на его собственную тележку. Да нет, это и была его тележка! Ну да, точно, вон и бампер помят – это еще с ноября, когда какой-то чайник по первому гололеду догнал Валерия на перекрестке…

– Вот уроды, – сказал Валерий без особенной злости. Нравы в «Кирасе» были довольно простые, и никакие моральные установки не препятствовали кому-нибудь из ребят в случае острой необходимости взять оставленную на территории конторы машину и отправиться на ней по делам службы, а то и по своим собственным. Ничего страшного и даже удивительного в этом, не было, Валерий не понимал другого: что это за дела такие, ради которых нужно было гнать через весь город чужую тачку, когда существует телефон?

Ему вдруг подумалось, что дело может быть в Шайтане. Мало ли что… А вдруг в квартире начался пожар?

Тогда звонить, пожалуй, бесполезно, и Сан Саныч принял единственное верное решение: посадил кого-то из парней в машину Валерия и отправил ему на смену, чтобы он мог прямо с объекта, ни на что не отвлекаясь и нигде не задерживаясь, гнать домой.

В это время забрызганный грязью «жигуленок» знакомо заквохтал стартером, завелся, газанул и с натужным ревом сорвался с места, как будто участвовал в гонке с призом в миллион баксов. Он стремительно скрылся за углом, оставив Валерия гадать, что это было; недоразумение? сон? бред?

Ответ на этот вопрос мог дать Дракон, и Бондарев поспешил к магазину. Здесь его поджидал очередной сюрприз в виде неплотно прикрытой двери, которая, по идее, должна была быть заперта на замок. В зеркальном стекле Валерий поймал свое отражение – встрепанный, замерзший, красноносый, рожа удивленная и глаза по пятаку… В следующее мгновение он потянул дверь на себя, и отражение поехало в сторону.

Первым делом в ноздри ему ударил запах – до боли знакомый, но настолько неуместный здесь, в антикварной лавке, что Валерий не сразу его опознал. Лишь когда из-под его ноги, зазвенев по выложенному каменными плитами полу, покатилась гильза, Бондарев сообразил, что обоняет кислый запах пороховой гари.