Утраченная реликвия...
Шрифт:
«Ничего странного, – мысленно прикрикнул на себя Жуковицкий. – Сразу же после меня он ждал медсестру с морфием. Получил дозу и заснул. Заснул крепко, потому что намаялся, устал, ослаб… В таком состоянии немудрено задушить себя подушкой, и даже у подозрительных медиков такая смерть не вызвала никаких вопросов. Умер – и слава богу. По крайней мере, перестал человек мучиться…»
Правда, медики не знали про икону. И про Витюшу Ремизова они не знали тоже – про Витюшу, который позвонил Льву Григорьевичу в то время, когда Байрачного уже не было в живых.
Лев Григорьевич поймал себя на том, что снова держит в руках раскрытый на середине каталог и даже листает страницы, как будто и впрямь читает. Это было бы смешно,
"Нет, – подумал он, – это какая-то чепуха, дурацкое совпадение. Как я могу заочно обвинять человека в убийстве, ровным счетом ничего не зная об обстоятельствах дела? Конечно, Ремизов – прохвост, но убийство…
Не мог он отважиться на убийство, не из того теста слеплен. Однако… Если посчитать время, получается очень неприятная картина. Сразу после моего ухода к Байрачному явилась сестра с уколом, а после укола он, по идее, должен был уснуть сном невинного младенца. Он и уснул, судя по всему. Уснул и не проснулся, и в этом не было бы ничего удивительного, если бы не этот странный, ни с чем не сообразный звонок Ремизова – обвинения, угрозы, чуть ли не истерика. Как он мог узнать, что икона у меня, если Байрачный к тому времени уже умер? Зашел в гости, увидел открытую дверь? Вряд ли…
Если бы это было так, он бы еще, чего доброго, обвинил меня в том, что это я придушил Байрачного, чтобы завладеть иконой. Глядишь, еще и обвинит, с него станется… Тогда откуда он узнал?"
Лев Григорьевич закурил и заставил себя успокоиться. У страха глаза велики, и чересчур живое воображение способно завести человека очень далеко, особенно если человек этот – не писатель или художник и даже не следователь прокуратуры, а просто пожилой, обремененный тяжким грузом своих и чужих проблем антиквар. Очевидно, рассказ Байрачного о закате и гибели его семейства запал в душу Льву Григорьевичу гораздо глубже, чем ему того хотелось, и теперь ему совсем как Борису Годунову повсюду мерещились кровавые мальчики. Почему, собственно, он решил, что имело место убийство? Откуда он взял, что Ремизов в тот день посещал квартиру Байрачного? Достаточно было простого телефонного звонка, сделанного вовремя – скажем, сразу же после инъекции морфия. К тому же Ремизову ничего не стоило рассчитать время так, чтобы его звонок застал Байрачного именно в таком полусонном состоянии. На месте Виктора Павловича сам Жуковицкий поступил бы именно так, то есть постарался бы улучить момент, когда клиент пребывает в размягченном состоянии. Ему, клиенту, спать охота, у него наконец-то перестало болеть внутри, и он хочет только одного: чтобы его оставили в покое и дали ему насладиться каждым мгновением этого покоя… А тут звонок!
В такой ситуации отдашь все на свете, лишь бы от тебя наконец отстали…
Жуковицкий сердито пососал безвкусную, чересчур легкую сигарету и снова полез в сейф, где у него была припрятана заветная бутылочка коньяка. На полдороге он спохватился, встал из-за стола, снял с рогатой вешалки свою широкополую шляпу и аккуратно закрыл ею любопытный глаз следящей видеокамеры. Безопасность безопасностью, но новому охраннику вовсе незачем любоваться тем, как Лев Григорьевич Жуковицкий, пожилой, уважаемый человек, хлещет в рабочее время коньяк прямо у себя в кабинете.
Выпив рюмочку, он решил, что прежде всего ему следует переговорить с Ремизовым. А вдруг этот разговор развеет все его подозрения, как сигаретный дымок?
Вряд ли, конечно, но все-таки… Все-таки будет чертовски приятно задать этому скользкому типу прямой, в лоб, вопрос и посмотреть, как он станет выкручиваться. Пускай и он понервничает, в конце-то концов! А потом, в зависимости от того, что скажет Ремизов, решить, обращаться со своими недоумениями в милицию или не стоит.
Тут его осенило, что вся эта мрачная чепуха может касаться его гораздо ближе,
Он поспешно хлопнул вторую рюмку, налил еще одну и снова схватился за телефонную трубку. Домашний номер Ремизова не отвечал, там тянулись заунывные длинные гудки. Лев Григорьевич позвонил Ремизову на мобильный, но и тут не добился успеха: бодрый женский голос на фоне бравурной музыки сообщил ему, что абонент заблокирован. Уже ни на что не надеясь, Жуковицкий позвонил в магазин Ремизова. Здесь трубку сняли – барахолка продолжала функционировать и приносить своему владельцу доход, – но лучше бы не снимали: нагловатая девица на том конце провода заявила, что Виктора Павловича на работе нет и, когда он появится, никто не знает, потому что Виктор Павлович, оказывается, как уехал в субботу куда-то за город, так до сих пор и не появлялся.
Впрочем, немного поразмыслив, Лев Григорьевич пришел к выводу, что отсутствие Ремизова в городе разом снимает множество тревожных вопросов: тот, кто готовит убийство, не уезжает пьянствовать на чью-то дачу, рискуя окончательно упустить и без того уже наполовину потерянную добычу. Конечно, будь Витенька Ремизов серьезным человеком, его отъезд насторожил бы Льва Григорьевича. Серьезный человек никогда не пачкает рук, предпочитая пользоваться услугами специалистов. А пока специалисты делают свое дело, серьезный человек находится, как правило, за несколько сот" километров от того места, где все это происходит, обеспечивая себе алиби…
«Вот и славно, – подумал Лев Григорьевич, с удовольствием смакуя третью подряд рюмку дорогого французского коньяка. – Вот и хорошо. Значит, Ремизова можно смело сбросить со счетов. Значит, все-таки совпадение… Вернется он со своей гулянки, созвонимся, и обязательно выяснится, что насчет меня ему сказал Байрачный – сам сказал, без принуждения. Завтра или послезавтра приедут представители церкви, и я упрошу их забрать икону от греха подальше – пусть выясняют, та это икона или не та, у себя, за толстыми стенами и прочными решетками. А до завтра можно и потерпеть, тем более что Ремизова в городе нет. Ах, как это славно, что его нет в городе!»
Где-то в глубине души Лев Григорьевич все-таки сомневался, что это так уж славно, но он не позволил сомнениям снова завладеть своим сознанием, закурил еще одну сигарету и по новой наполнил рюмку. Рюмка у него была малюсенькая, граммов на двадцать, что позволяло Жуковицкому долго наслаждаться процессом и при этом не терять ясности ума. Он поднес очередную рюмку ко рту, и тут постучали в дверь.
Он быстро спрятал бутылку и рюмку под стол, придал лицу деловитое выражение, прикрылся развернутым каталогом и крикнул: «Войдите!» Дверь открылась, и Марина Витальевна, просунув в щель свою золотоволосую голову, спросила, можно ли ей идти на обед.. , Лев Григорьевич бросил взгляд на стенные часы и удивленно поднял брови: было уже две минуты третьего. "Вот те на, – подумал он. – Полдня как не бывало!
Однако…"
– Разумеется, Марина Витальевна, – сказал он как можно приветливее. – Ступайте. Я сегодня побуду в кабинете. Что-то аппетита нет, и вообще…
Марина Витальевна понимающе кивнула и ушла, плотно затворив за собой дверь. Лев Григорьевич заглянул под стол, с сомнением потрогал пальцем свои аккуратные усики и решил, что пить сегодня больше не следует. Спору нет, дело это приятное, однако с инфарктом шутки плохи – ахнуть не успеешь, как тебя повезут ногами вперед вслед за беднягой Байрачным…