Узлы
Шрифт:
______________ * Дошаб - варенье из винограда.
Прошло все. Как следы на песке, зализанные морем. Нет, теперь он не может жаловаться на судьбу. Не только в сказках побеждает правда. У него любимая работа, друзья. В доме Акопа и Мустафы его считают родным.
И все-таки... Что-то в отношении Мустафы настораживало Васифа. О чем бы ни зашел разговор, Мустафа все старался незаметно свернуть к прошлому Васифа. Все чего-то допытывается, выспрашивает номера войсковых частей, фамилии командиров, однополчан...
Однажды Васиф не выдержал:
– Слушай, что ты стараешься? Что хочешь узнать, спроси
Мустафа рассмеялся...
– Ну и характер у тебя! Ты, наверное, к собственной тени относишься с недоверием. Зря это ты. Просто, думаю, может, с кем из моих товарищей пришлось тебе воевать.
Но в ответе его Васиф не уловил искренности. Да и смешно: о каких товарищах мог думать Мустафа, которых бы Васиф не знал. В последнее время он даже стал избегать встреч с Мустафой. На работе они виделись каждый день, а дома... Домой к Мустафе Васиф не заходил уже месяц. Не тянуло. Каждый разговор с Мустафой оставлял неприятный осадок.
Неужели все еще проверяют? И Мустафа, как говорится, прощупывает? Но какая в этом необходимость?
Нет, трудно поверить, чтоб Мустафа был заражен подозрительностью. Не может он стать таким. Неприятно, я стал мнительным потому, что таскаю на себе тяжесть чужих сомнений, как человек, у которого "что-то было". Разве не своими ушами слышал разговор двух молодых рабочих: "Работать можно. Ничего человек. Правда, что-то у него там было..."
Может, и Пакиза, продумав на досуге все то, что он сам рассказал ей тогда в вагоне, предусмотрительно решила уйти в сторону.
Нет. Так можно сойти с ума. Разучиться видеть небо, игру солнечных бликов, слышать детский смех, теплоту и искренность приветствий.
Нет... Просто образ Пакизы раздвоился, будто знал он две Пакизы. Ту, желанную, милую, с которой расстался на перроне бакинского вокзала. И другую, встреченную на автобусной остановке - чужую, далекую, целиком поглощенную спутником. Но кто дал ему право ревновать, что-то требовать, обижаться. Что их связывает? Случайное, ни к чему не обязывающее знакомство?
Почувствовав усталость, Васиф присел на скамью рядом с грузным стариком в толстых роговых очках. Чуть вытянув шею, тот смотрел на плывущего вдоль берега юношу лет шестнадцати. Сильными, размашистыми движениями тот рассекал встречные волны, стараясь опередить лодку, следующую параллельно.
– Нет, вы только посмотрите, - кипятился старик, - мы сидим здесь в пиджаках, в пальто, а мальчишка голый в воде!
– Молодой!
– отозвался Васиф. Особой охоты ввязываться в разговор не было.
Старик обрадованно обернулся к соседу.
– Разве дело только в молодости? Привычка. И я в его годы... На фронте в снегу приходилось спать. И ничего. Не чихнул даже. А с войны вернулся уют незаметно заел. Теплая постель, мягкий диван, удобное кресло. Всякие там шарфики, фуфаечки. Разнежился, куда там!
Старик недовольно фыркнул.
– Это зачем вы так о себе... Вот на бульваре же бываете. Пешком, наверное, ходите много. Вы пенсионер?
– К сожалению.
– Почему "к сожалению"? Говорят, в каждом возрасте есть что-то свое, хорошее. "Счастливая, спокойная старость", - как пишут в газетах.
– Чепуха! Все чепуха!
– Старик разволновался, в бронхах его что-то заскрежетало, засипело, как это бывает
– Какое может быть счастье в покое? Я работал мастером в ремесленном училище. Забот только успевай. Всем был нужен, всем. А теперь вот... обульварился.
– Слово какое придумали...
– От безделья не то придумаешь.
– Непонятна ваша обида. Вы же всей своей жизнью заслужили право на отдых.
– Не в этом дело! Каждый пацан знает, что морской воздух целебен. Но все должно быть в норме. Нельзя же годами сидеть на бульваре, перемывать кости ближним и ждать, когда придет смерть. Посидите когда-нибудь, прислушайтесь к болтовне пенсионеров. Каждый, перебирая прошлое, вытаскивает оттуда только добрые дела. Послушаешь со стороны - ну прямо ангелы. Или непризнанные герои. А об ошибках, о том, сколько крови портили и близким и подчиненным, - ни слова. Надоело! Не хочу! Завидую тем, кто работает. Зачем меня проводили на пенсию, всякие красивые слова говорили, подарки?.. Зачем? Разве я потерял трудоспособность? Нет. Наоборот, у меня потом сразу давление подскочило. Дома ворчу, придираюсь, не в свое дело лезу - своего-то нет. Бакиханов в одной из своих книг очень хорошо сказал. Не слыхал? "Если ты не у дел, знай, что земля и камень лучше тебя, потому что в дело идут".
Старик сердито постучал концом носка по асфальту, достал из жилета старомодные часы на цепочке. Чем-то он начал даже нравиться Васифу.
– А что, если вы попросите... ну чтоб вернули вас на работу?
– Пожалуйста. Только на два месяца. Но почему?
– Он приблизился к уху Васифа.
– Я написал в Москву письмо. Ничего, говорю, не надо мне от вас. Единственное, о чем прошу, - в порядке исключения верните меня на работу. Буду снова ребят учить ремеслу. Не старый я, не старый! Само слово это "старый" не-на-ви-жу!
– Сколько вам... если не секрет?
– Что я, вдова на выданье? Почему секрет? Шестьдесят два стукнуло. А тебе?
– Тридцать семь.
Старик вздохнул, завистливо оглядел Васифа.
– Молод еще, совсем молод. Самая пора для мужчины.
– Спасибо вам. Некоторые говорят, что сорок уже старость. Пороха не выдумать в сорок.
– Плюнь. Брехня все это. Удобная брехня для лентяев.
Васиф хотел привести своему собеседнику ту пословицу Балахана о том, "кто в сорок только ползать начинает...", но сдержался. Легко как-то на душе стало. Вот ведь седьмой десяток человеку и грудь хрипит, как продырявленный мех, а верни ему дело - про все забудет, помолодеет.
Расставаясь, старик протянул ему руку, и Васиф удивился крепкому рукопожатию. Он тоже поднялся, влился в поток гуляющих. У водяного киоска кто-то дернул его за рукав. Здоровый, краснощекий мужчина промычал что-то, потирая пальцами воображаемую монету. Д-а-а, старый знакомый, - этот немой попрошайничал еще тогда, когда Васиф учился в техникуме. В городе многие знали его и подавали щедро, - он был добр, безотказен и при случае охотно помогал донести чемодан или тяжелую корзину с базара.
Васиф пошарил в карманах, мелочи не было. Во внутреннем кармане пиджака пальцы нащупали ту загадочную пачечку денег, что и по сей день не утратила тонкого аромата духов. Сунул немому червонец, тот осклабился, благодарно прижал руку к груди.