В логове льва
Шрифт:
– За вами не следили, – сообщил он с сильным шотландским акцентом. – Ангус говорит, улица пуста.
Они высадились прямо в конюшне дома. Граф Эглинтон пошел впереди, проводив их через ворота в дом. При их приближении двери распахнулись, и они ощупью вошли в дом. Лишь когда двери были надежно заперты, слуга снял заслонку с принесенного фонаря. Следом за ним пришедшие поднялись по лестнице в ярко освещенную комнату. Навстречу им поднялись трое мужчин. Дождавшись, когда дверь закроется, граф представил присутствующих.
– Джентльмены, это генерал Шерман и его помощник полковник
По реакции троих остальных Шерман понял, что это откровение величайшей важности.
– Сожалею, мистер Долглиш, но с этой организацией я не знаком.
– Да я на это и не рассчитывал, генерал, – криво усмехнувшись, кивнул Долглиш. – Пожалуй, ее следовало бы назвать подпольной организацией, проповедующей шотландский национализм. Нашей предшественницей была Ассоциация защиты прав шотландцев. Сия достойная организация работала на реформированную администрацию в Шотландии. Задачи она ставила благородные, но мало чего добилась. Наша же Националь-ная партия поставила более высокие цели, как только начался конфликт с американцами. Почти все сходятся в том, что настало время перемен по всей Шотландии. И мы, и сочувствующие нам высокопоставленные лица работаем во имя свободы Шотландии.
Шерман кивнул, вполне уразумев причину этой тайной встречи.
– Джентльмены, прошу садиться, – сказал граф Эглинтон. – На столе графин доброго шотландского солодового виски. Позвольте вам налить?
Пока наполняли стаканы, Шерману выпала минутка на раздумья. Затем он поднял стакан и негромко промолвил:
– Джентльмены, не выпить ли нам за свободу шотландского народа?
При этих словах витавшее в воздухе напряжение рассеялось в единый миг. Присутствующих объединило общее стремление, общая цель. Но некоторые вопросы все же нуждались в разъяснении. Шерман обернулся к Макгрегору:
– Вы сказали, генерал, что вы главнокомандующий вооруженных сил Ее Величества в Шотландии.
– Таков мой титул на самом деле. Я же предпочитаю называть себя просто командующим шотландской армией. Все мои войска сейчас в казармах, где и останутся вплоть до дальнейших указаний. Вам, конечно, ведомо, что шотландские солдаты, сражавшиеся в Ливерпуле, были разоруже-ны и вернулись на север.
– А что ваши офицеры думают об этом?
– Буду с вами совершенно искренен, сэр. К нашим полкам приписан и кое-кто из английских офицеров. Они временно находятся под арестом. Все остальные офицеры на нашей стороне.
Поразмыслив над этим, Шерман обратился к Роберту Долглишу:
– Полагаю, я догадываюсь, что должны чувствовать члены вашей Национальной партии, раз все войска настроены одинаково. А вот как насчет остального населения Шотландии?
– Конечно, от их лица я говорить не могу, – признался Долглиш, – но если мы завтра проведем референдум, в его исходе я не сомневаюсь. Наш народ выскажется как один. За Шотландию,
– Я придерживаюсь того же мнения, мистер Долглиш. Соединенные Штаты выступают за демократию в других странах. Эта цель была достигнута в Мексике, Канаде, а совсем недавно и в Ирландии. Что вы думаете по этому поводу?
– Сейчас наши представители в Ирландской республике изучают опыт демократических преобразований, – улыбнулся Долглиш. – Ничего мы не желаем столь же страстно, как свободных выборов в свободной Шотландии.
– Тогда будьте покойны, – отозвался Шерман. – Моя страна поддержит ваши усилия.
– Хорошо бы побыстрее, – пылко проговорил Долглиш. – Я поднимаю свой стакан и благодарю вас, генерал. Это самый памятный момент в истории моей страны.
За ночь тучи выплакали весь дождь без остатка, и утро дня первого послевоенного заседания парламента выдалось чистым и ярким. Тарахтя колесами по мокрой мостовой, сияющей в лучах солнца, богато изукрашенная карета Бенджамина Дизраэли подкатила через Уайтхолл к площади Парламента. Она остановилась у парадного входа как раз в ту минуту, когда Биг-Бен начал отбивать одиннадцать. Подбежавший лакей опустил подножку и отступил, давая дорогу Миллу и Дизраэли. Оба прошли, не поднимая глаз на солдат в синих мундирах, стоящих на часах у входа.
Заседания парламента возобновились.
Открытие было кратким, даже чересчур, и члены парламента протестующе зароптали. Лорд Рассел, сидевший в переднем ряду, медленно поднялся и кивнул оппозиции, сидевшей напротив, напрочь игнорируя Джона Стюарта Милла, хотя тот находился всего в нескольких футах от него.
– Джентльмены, настал трагичнейший из дней, – голос его звучал глухо, потерянно, будто предвещая неминуемую беду. – Я даже не знаю, как вас уведомить, ибо со дня нашего последнего заседания разыгралось много ужасов. Наши войска разбиты, наша страна оккупирована. Наша королева – узница в Осборн-Хаусе.
При этих словах парламентарии негодующе зашумели, послышались даже гневные возгласы. Спикер заколотил своим молотком, призывая собрание к порядку. Рассел поднял руку, и протесты понемногу стихли.
– Мне поведали, что палата лордов распущена – столетия нашей истории отринуты единым росчерком пера.
Злобные вопли усилились, парламентарии в ярости затопали ногами, не утихая, несмотря ни на призывы лорда Рассела, ни на хриплые крики спикера, требующего тишины, ни на упорный грохот его молотка. Лишь немногие члены собрания осознали, что двери распахнулись и в их проемах появились американские солдаты, взяв винтовки на изготовку. Потом разомкнули ряды, чтобы впустить генерала; тот, чеканя шаг, прошел вперед, остановился перед лордом Расселом и заговорил с ним. Рассел скрепя сердце кивнул и вскинул обе руки, призывая к молчанию. Мало-помалу негодующие парламентарии нехотя стихли. Как только его голос стал снова слышен, Рассел заговорил: