В никуда
Шрифт:
Мне не хотелось его хвалить – я решил, что он способен почувствовать фальшь. Поэтому я просто кивнул и поблагодарил за то, что он показал мне награды.
Сьюзан перевела, и мы переглянулись – она будто бы мне сказала: "Для такого бесчувственного идиота ты ведешь себя совсем недурно".
Вин убрал медали, закрыл крышку сундучка и поднялся. Мы немного молча постояли. Он ждал – не сомневался, что я проехал больше двенадцати тысяч миль не только для того, чтобы посмотреть на его ордена.
Момент наступил, и я начал:
– Я здесь затем, чтобы поговорить с вами
Он разобрал слово "Куангчи". А может быть, даже и "Цитадель". И посмотрел на Сьюзан. Она перевела. Но Вин ничего не ответил.
– Американский солдат, который обнаружил тело вашего брата в долине Ашау – продолжал я, – нашел при нем письмо, которое вы написали, пока поправлялись после ранения в буддийской высшей школе. Вы помните это письмо?
Он выслушал перевод и сразу кивнул. Теперь он понял, откуда я узнал о деталях его жизни. А я впервые солгал ему:
– Я здесь от имени родных того лейтенанта, которого убил капитан. Меня попросили расследовать это дело, – а вот это уже чистая правда, – и помочь его родственникам свершить правосудие. – Я посмотрел на Сьюзан, словно говорил: "Переводи точно!"
Вин не ответил.
Я постарался поставить себя на его место. Тран Ван Вин видел, как исчезло целое поколение, и его не могло тронуть или произвести особого впечатления желание одной американской семьи добиться правосудия и выяснить обстоятельства смерти в той массовой бойне одного-единственного бойца. Правительство Ханоя с недоверием относилось к намерениям Вашингтона тратить миллионы долларов, чтобы найти останки своих солдат. Не представляю, в чем тут дело – в культурных традициях или в обыкновенной практичности. У Вьетнама не хватало ни времени, ни средств, чтобы заниматься поисками трети миллиона пропавших без вести, а мы, наоборот, помешались на поисках своих двух тысяч.
Мистер Вин молчал, я тоже. Вьетнамцев нельзя торопить, и они, подобно американцам, не начинают нервничать, если пауза затягивается.
Наконец он заговорил.
– Он не желает участвовать ни в каком расследовании, – перевела Сьюзан, – если только не получит приказ от своего правительства.
Я вздохнул. Не хотелось обижать старого вояку и предлагать ему деньги, но я все-таки напомнил:
– Семья погибшего узнала о смерти вашего брата Ли и добровольно и бесплатно сообщила вам о его судьбе. Будьте великодушны и сообщите им о судьбе их сына. Это частное дело, – добавил я, – и не имеет никакого отношения к правительству.
Сьюзан перевела, и в комнате вновь воцарилась тишина. Только потрескивал уголь в печи и на улице щебетала птица.
Вин направился к двери.
Мы со Сьюзан переглянулись.
Он вышел за порог, и мы слышали, как он с кем-то разговаривал. Затем вернулся и что-то сказал Сьюзан.
Она кивнула, и мне показалось, что нас выгоняют или, наоборот, просят задержаться, пока не явятся солдаты. Но оказалось совсем иначе.
– Мистер Вин попросил внука позвать кого-нибудь из женщин, чтобы нам заварили чай, – сообщила мне переводчица.
Почему я в себе сомневаюсь? Я умею работать со свидетелями. Свидетели
Вин пригласил нас к низкому столу. Сам сел, скрестив ноги, спиной к теплой печи и знаком показал, где расположиться нам: Сьюзан слева от него, а мне – напротив.
Сьюзан достала сигареты и предложила Вину. Он принял. Она с кивком протянула мне. Я тоже взял. Она зажгла табак всем троим и положила пластмассовую зажигалку на стол. Пепельницей служил скрученный кусок стали, напоминавший осколок бомбы.
Я пыхнул дымом и положил сигарету в пепельницу. А мистеру Вину как будто понравилось "Мальборо лайт".
– Позвольте рассказать, каким образом я прочитал ваше письмо брату.
Сьюзан перевела, и Тран Ван Вин кивнул.
Я рассказал про Виктора Орта и организацию "Американские ветераны войны во Вьетнаме", подчеркнув, что гуманитарная программа организации помогает правительству Ханоя вести поиски пропавших без вести вьетнамских солдат. В моей интерпретации все выглядело несколько иначе, чем на самом деле: мы с Ортом превратились в активистов-ветеранов вьетнамской войны, и таким образом я случайно познакомился с родными убитого в Куангчи лейтенанта. Мне самому понравилась моя версия.
Дальше я объяснил, что родители лейтенанта были убеждены, что тот, кого упомянул в своем письме мистер Вин, и есть их сын. Я чуть-чуть поднаплел, но ведь я – ирландец из Южного Бостона. Мы там на это все мастера. Я ничего не сказал про свое управление и не упомянул имени лейтенанта, поскольку не знал его. Зато его знал Тран Ван Вин.
Вьетнамец слушал, а Сьюзан переводила.
В доме появилась женщина среднего возраста, не говоря ни слова, подошла к плите, где над очагом постоянно шипел чайник. Поставила три чашки на циновку, набрала из керамического сосуда щепоть чайных листьев и разбросала по чашкам. Затем черпаком наполнила их кипятком, поставила на плетеный поднос, подползла на коленях к столу и поклонилась нам.
Замечательная страна – ничего не скажешь. Я подмигнул Сьюзан, она в ответ показала язык.
Чайная церемония завершилась, и женщина исчезла.
Я пригубил напиток и улыбнулся:
– Отвратительно.
Сьюзан что-то сказала хозяину, и тот тоже улыбнулся. Выпил чаю, затянулся сигаретой и принялся поддерживать светскую беседу.
– Он спросил, – перевела Сьюзан, – любовники мы или нет. Я ответила, мы подружились, когда ты нанял меня в Сайгоне в качестве переводчицы. А потом сделались любовниками.
Вьетнамец слегка ухмыльнулся. Наверное, думал: "Седина в голову – бес в ребро".
– Мистер Вин удивлен, – продолжала Сьюзан, – как много американских ветеранов приезжают теперь на юг. Он читал об этом в газетах и видел в школе, где есть телевизор.
Я кивнул и подумал, что Банхин не совсем отрезана от внешнего мира. Это может оказаться важным, если подтвердятся мои подозрения по поводу убийцы.
Сьюзан и вьетнамец продолжали трепаться и закурили по новой. Я понимал, что так полагается – нельзя сразу приступать к делу, и все-таки начал терять терпение. Кто знает, кого еще может сюда занести?