В никуда
Шрифт:
Надо было поторапливаться, пока не зашевелились бамбуковые гадюки. Я потряс Сьюзан за плечо, она проснулась, зевнула и встала.
Мы вышли на дорогу и продолжили путь.
Справа от нас быстро нес свои воды в реку Красную широкий ручей. Вдоль шоссе стояли домики, но было слишком рано – ни люди, ни машины на улице не показывались.
Спуск кончился – мы оказались на дне долины и через полчаса вошли в невероятно страшный город Лаокай.
Все дома казались относительно новыми – видимо, во время конфликта 1979 года город был уничтожен
Навстречу попалось несколько человек, но никто нами не заинтересовался. Я заметил компанию рюкзачников – не меньше пятнадцати парней и девчонок. Они сидели и лежали на рыночной площади и скорее всего там и переночевали.
– С нашими рюкзаками мы можем сойти за школьников, – сказал я Сьюзан.
– Я еще может быть, – хмыкнула она и остановила вьетнамку. – Га хе луа?
Женщина куда-то указала и, энергично жестикулируя, произнесла несколько слов. Сьюзан поблагодарила ее на французском, я – на испанском, и мы отправились дальше.
– Нам надо на тот берег, – объяснила моя спутница.
Мы перешли реку Красную по новому мосту. Выше по течению стояли пилоны двух разрушенных старых мостов. Там река разветвлялась на два рукава. Неподалеку я заметил дома с характерными китайскими рисунками.
– Китай. – Сьюзан тоже их заметила.
Мы оказались на берегу, и я обвел глазами окрестности. Несколько домов на вьетнамской стороне так и остались невосстановленными. Старая война – я так и не сумел вспомнить, что заставило китайцев и вьетнамцев вцепиться друг другу в глотки вскоре после того, как Китай оказывал Вьетнаму помощь в войне с Америкой. Просто они не любили друг друга – веками. И не потребуется особенно веского повода, чтобы снова принялись рвать друг друга.
Мы шли по дороге, которая вела нас параллельно железнодорожному полотну, как я заметил, узкоколейке. Впереди показалась станция – тоже новое бетонное строение прямоугольной формы.
На вокзале сотни людей толпились у двух билетных касс. И еще сотни стояли на платформе, откуда отправлялись поезда в Ханой. Зато на другой платформе, откуда составы следовали к близкой границе Китая, почти никого не было.
Станционные часы показывали 6.40. Стоять в очереди пришлось бы не меньше часа. И еще неизвестно, достанется ли билет. Судя по вывешенному расписанию, следующий поезд отправлялся в Ханой в 18.30 и прибывал в столицу в субботу в половине шестого утра.
Мне было ни к чему появляться в Ханое раньше субботы, но и болтаться в Лаокае двенадцать часов совсем не хотелось. К тому же всегда приятно сделать людям сюрприз и приехать раньше намеченного.
– Слушай, – попросил я Сьюзан, – пусти в ход свое очарование и американские баксы и протырься без очереди.
– Я как раз и собиралась это сделать, – ответила она. Подошла к самому окошку, переговорила с молодым человеком, деньги перекочевали из рук в руки, и вскоре она вернулась с двумя билетами до Ханоя. –
– Мне сейчас положены боевые. А с тех пор как познакомился с тобой – надбавка за особый риск.
– Все хохмишь?
– Какие уж тут шуточки...
Мы выбрались на платформу, где на холодном бетоне стояли, сидели и лежали сотни людей. Среди них я заметил рюкзачников и несколько западных туристов среднего возраста. На многих – недавно купленные горские вещицы разных племен, вперемешку мужские и женские. Настоящим горцам это казалось забавным. Они показывали на белых пальцами и хихикали.
Сьюзан закурила и спросила:
– Сколько платят боевых?
– Пятьдесят пять баксов в месяц, шестьсот шестьдесят долларов в год. Не густо. А ребята вроде Эдварда Блейка, которые не подставляли в джунглях задницу под пули, в это время обтяпывали валютные делишки и мухлевали на черном рынке. Или просто грабили. Есть такие, кто разбогател на войне. Но большинство либо погибли, либо получили ранение, либо свихнулись. И им за все про все по пятьдесят пять сраных долларов в месяц.
Сьюзан подумала и сказала:
– Теперь я понимаю, почему ты принимаешь все так близко к сердцу.
Я промолчал.
– Интересно, как Блейк переправил все это домой?
– Мы этого скорее всего никогда не узнаем. Перед отправкой на родину нас трясли, не везем ли мы наркотики или оружие. А что там еще мы тащили в своих вещмешках, никого не интересовало. В Штатах таможня пропускала не глядя – там знали, что нас уже проверили на наркотики и взрывчатку. А офицеры вроде капитана Блейка вообще пользовались особым доверием.
Сьюзан кивнула:
– За каждым большим состоянием стоит преступление.
Поскольку Лаокай считался пограничным городом, здесь было много военных в форме – в основном пограничные патрули, но встречались и вооруженные до зубов солдаты, словно они ждали, что вот-вот разразится новая война. Местечко было паршивым, но все-таки здесь было много туристов-смельчаков из Австралии, Европы и Америки и мы могли хоть как-то раствориться среди них.
Пограничная полиция начала рейд по платформе – копы спрашивали удостоверения личности и требовали взносы в фонд вдов и сирот. Полицейские особенно наседали на китайцев и одиноких белых – тех, что были без гидов.
Сьюзан тоже обратила на это внимание и толкнула меня в бок.
– Видишь ту группу? Кажется, американцы. Пойдем присоединимся.
Я уже понял, что они американцы. Двое мужчин в пятьдесят градусов нарядились в шорты. А женщины нацепили столько купленных у горцев украшений, что стали похожими на антенны радаров.
Их было около двадцати человек и экскурсовод – мужчина-вьетнамец. Сьюзан отличалась большей общительностью, чем я. Она заговорила сразу с несколькими дамами и принялась обсуждать с ними побрякушки и ткани.