В никуда
Шрифт:
Полез в холодильник за пивом и наткнулся на записку: «Пол, извини. Все кончено. Я подала на развод. У меня никого нет, но я не хочу оставаться замужем. Добро пожаловать домой. И будь счастлив. Пэтти. P.S. Пэла я забрала с собой». Пэл был нашим псом.
Я так и услышал в этих словах ее характерный говорок и вспомнил куплет из другой песни в стиле кантри: "Спасибо тебе, Боже, и спасибо тебе, автобус, что она наконец ушла..."
Бросил записку в мусорное ведро и обнаружил в холодильнике одну бутылку пива. Не моей марки, зато холодное.
Прошелся
Но белье исчезло, и это означало визит в военторг. А у меня не осталось даже машины. Вместо того чтобы умахнуть на автобусе, Пэтти укатила на нашем "мустанге" 68-го года, о котором я до сих пор жалею. И о Пэле тоже. Я предвкушал, как он повалит меня на пол и примется вылизывать лицо. Подозреваю, что он научился этому у Пэтти во время первых дней нашего брака.
Да, не таким мне представлялось возвращение домой. Я оставался в Шепчущих Соснах несколько дней, привел в порядок бумажные дела и отправился в отпуск в Бостон, где меня встретили теплее, чем дома.
Брат Бенни все еще служил – его отправили в Германию держать фронт против красных орд на восточном направлении. И мне хотелось думать, что моя вторая командировка во Вьетнам спасла его от Юго-Восточной Азии.
Брату Дэйву только что исполнилось восемнадцать – он вытащил несчастливый номер в новой лотерее призывной системы и готовился в армию. Ему понравилась моя форма. Война подходила к концу, и я не стал его отговаривать и убеждать поступать в колледж. И он весь свой срок отдал родине в Форт-Хэдли. Когда он отправлялся туда, я просветил его по поводу корпиеголовых и советовал отыскать соломенную блондинку по имени Дженни, но он с ней так и не познакомился.
А я нашел Южный Бостон более изменившимся, чем в прошлый раз, и понял, что детство кончилось и мне больше никогда не возвратиться домой.
После отпуска я приехал в Форт-Хэдли и от соседа в Шепчущих Соснах узнал, что Пэтти мне солгала, будто у нее никого не было, – тоже мне неожиданность! Очередной солдат, как и я. Наверняка четвертый или пятый по счету. Да, есть нечто особенное в мужчинах в форме.
Жизнь постепенно налаживалась: я втянулся в гарнизонную лямку и купил у собиравшегося во Вьетнам парня прелестный желтый "фольксваген-жук". Армия не оставляла времени тосковать и размышлять о смысле жизни. И не поощряла разглагольствования на личные темы. Армейское выражение гласило: "Появились личные проблемы? Сходи к капеллану – он выбьет из тебя всю дурь".
Так, конечно, обстояли дела в старой армии. А в современной служат психологи, которые, прежде чем выбить дурь, всегда поговорят.
Все это вытравливает из человека мужчину и приучает хранить дурь внутри.
В настоящее меня вернул приближающийся к самолету открытый грузовик. Наше сопровождение – вместо привычного мини-вэна с маячком на крыше.
Мы последовали за грузовиком, но не подвалили к самым воротам, а остановились поодаль. Двигатели смолкли. Приехали.
Все еще моросило. Внизу я увидел шеренгу женщин с зонтиками и догадался,
Мои мысли снова скакнули назад – в Таншоннят ноября 1967 года, когда я в первый раз прилетел сюда.
Мы приземлились перед самым рассветом, и после кондиционированного салона 707-го "браниффа" меня обожгла волна горячего влажного воздуха, что показалось тем более необычным в ноябре, и я подумал, что мне предстоит долгий год – ведь я так любил осень и зиму в Бостоне.
На бетоне за веревкой стояли несколько сотен американских солдат в хаки с короткими рукавами и вещмешками и во все глаза смотрели на самолет. Машину, которая доставила нас сюда, сейчас заправят, и она все с тем же экипажем повезет их домой.
Я спустился в предрассветную мглу и прошел мимо них. Никогда не забуду гримасы на их лицах: большинство выражали непристойное любопытство, хотя были среди них оптимисты, сиявшие от счастья. Нам кричали: "Вы пожалеете об этом!" – или: "Наплачетесь, невезунчики!"
Я пригляделся к этим ребятам: у некоторых – позднее я понял, что это были ветераны, которые насмотрелись всякого, – были отсутствующие взгляды. И это стало первым моим ключиком к пониманию истины, что я оказался в гораздо худшем месте, чем представлял по рассказам и телерепортажам.
Мой сосед-француз вернул меня в явь вопросом:
– Что вы там такого интересного увидели?
Я отвернулся от окна.
– Ничего. Вспоминаю свою первую посадку в этом месте.
– В самом деле? Что ж, на этот раз все будет гораздо приятнее – никто не попытается вас убить.
Я улыбнулся, хотя отнюдь не был в этом уверен.
Ударил колокол – все встали и пошли на выход. Я взял сумку с полки над головой и через несколько минут ступил на алюминиевый трап, где улыбающиеся юные дамы над каждым раскрывали зонтик. Внизу мне вручили собственный зонтик, и я последовал к терминалу в затылок за остальными под пристальными взглядами стоявших под навесом солдат.
Мое первое ощущение от этого места – давно забытый запах дождя, непохожий на запах дождя в Виргинии. Легкий ветерок напомнил о горящем угле и густом пряном аромате близлежащих рисовых посевов – смесь запахов навоза, земли, гниющих растений – множества лет землепашества.
Я вернулся в Юго-Восточную Азию не во сне, не в кошмаре, а наяву.
При входе в терминал женщина отобрала у меня зонтик и предложила следовать за остальными, словно у меня могли быть иные планы.
Я вошел в дверь и оказался в зале международного прибытия, где царила атмосфера небрежения и запустения. Кроме моих товарищей по полету, в зале никого не было. Половину светильников успели выключить. Я не заметил ни одного электронного табло и вообще ни одного указателя. И был поражен тишиной: никто не разговаривал и нигде не звучало радио. По сравнению с салоном самолета здесь показалось очень сыро, и я понял, что кондиционеры не работали. В январе еще туда-сюда, а вот интересно, как здесь будет в августе?