В никуда
Шрифт:
Хотя какое мне дело – не самая великая из моих проблем.
Впереди возник ряд кабинок паспортного контроля, за ними единственная бездействующая и пустующая багажная карусель. Никаких носильщиков, никаких багажных тележек, и, как ни странно, нигде не видно таможни. И еще более странно – ни одного встречающего, хотя большинство пассажиров рейса были вьетнамцы. Неужели их родные с нетерпением не ждали прибытия родственников? Только потом я заметил солдат у стеклянных дверей, а за стеклом – толпы людей. В зал прилета никого не пускали. Очень необычно. Но и все это место
Я подошел к одной из кабинок и подал человеку в форме паспорт и визу.
Снова посмотрел в глухой зал за будками паспортного контроля и заметил свисавшее с потолка в дальнем конце терминала полотнище флага – красное с желтой звездой в середине, – символ победоносных северовьетнамских коммунистов. Полная реальность их успеха поразила меня, хоть и через четверть века, но с необыкновенной отчетливостью.
Когда я садился в Таншоннят в 67-м и 72-м, военным не разрешали проходить через гражданский терминал, но я вспомнил, что снаружи рядом с красно-желто-зеленым южновьетнамским флагом развевался звездно-полосатый американский. Ни тот ни другой здесь не видели больше двух десятилетий.
У меня возникло неприятное чувство, и оно усилилось от того, что меня слишком долго мариновали на паспортном контроле: пограничник уставился в мои документы и не выпускал их из рук. В других кабинках проходили гораздо быстрее. Сначала я подумал, что это мое всегдашнее невезение: в супермаркете я постоянно занимал очередь именно в ту кассу, где сидела деревенская чурка, – но пограничник поднял трубку и принялся с кем-то переговариваться. По-вьетнамски я помнил всего несколько слов, но отчетливо различил "ми" – американец. Слово само по себе не ругательное, но следует учитывать контекст. Я изобразил раздраженное нетерпение и посмотрел на пограничника.
Наконец появился другой вьетнамец в форме – крепкий низкорослый тип, – взял мой паспорт и пригласил следовать за собой. Я подхватил сумку и пошел за ним. По другую сторону кабинок стоял мой сосед-француз. Он освободился добрых пять минут назад и как будто ждал меня. Но тут заметил моего сопровождающего, вздернул брови и что-то сказал ему по-вьетнамски. Вьетнамец резко ответил. Француз, в свою очередь, повысил голос. Они стали спорить, однако вид коммуниста в мундире не заставил моего соседа оробеть.
– Полагаю, что вас выбрали наугад, – сказал он мне по-английски. – Держитесь вежливо, но твердо. Если вам нечего скрывать, все будет хорошо.
У меня было что скрывать, но своему новому приятелю я ответил:
– Увидимся у мадемуазель Дью Кьем.
И тут бочкообразный коротышка толкнул меня в спину. Это привело меня в такую ярость, что я чуть не съездил ему по морде. Но сдержался и взял себя в руки. Миссия прежде всего. На этот раз в нее не входило бить по мордам комми.
Я уже собрался следовать, куда мне велели, как снова услышал француза:
– Теперь все иначе. Ни ваша, ни моя страна не имеют здесь силы. Сила теперь у них.
Пришлось идти за коротышкой в форме с большой коммунистической красной звездой на тулье фуражки. Когда я был здесь в прошлый раз, у меня
Я понял, что начал заводиться, и, пока мы шли по опустевшему терминалу, постарался успокоиться, мысленно представив, как сжимаю пальцы на горле Карла.
Я решил, что у нашей прогулки три исхода. Первый: тот, с кем мне предстояло общаться, вышибет меня из страны. Второй: мне разрешат посетить социалистический Вьетнам и осмотреть его достопримечательности. И третий: меня упекут в каталажку.
В какой-то степени эти исходы зависели от меня самого – от того, что я стану им говорить. Ведь я мастак пудрить мозги другим.
Мы прошли в другой конец терминала и оказались перед закрытой дверью. Мой компаньон-комми открыл створку – за порогом тянулся длинный коридор с рядами дверей по сторонам. Коридор был узкий, и вьетнамец, пропустив меня вперед, стал снова понукать тычками в спину. Я мог бы в мгновение ока свернуть ему толстую шею, но тогда бы не узнал, в какую мне надо дверь.
Так он дотолкал меня до середины коридора и наконец постучал.
– Ди вао! – рявкнули изнутри. И мой пихающийся приятель открыл дверь и хлопнул меня по плечу. Я вошел внутрь, и створка за мной закрылась.
Глава 7
Я оказался в жаркой, тускло освещенной комнате с оштукатуренными стенами табачного цвета. Воздух пропах сигаретным дымом. Окон не было, и лопасти потолочного вентилятора безжизненно замерли над головой.
Когда глаза привыкли к полумраку, я различил на противоположной стене портрет Хо Ши Мина и маленький красный флаг с желтой звездой в середине. А еще фотографию человека в форме – не иначе генерала Гиапа – и несколько снимков неулыбчивых гражданских, определенно членов правительства и партийных вождей. И сразу догадался, что попал не в бюро путешествий.
Справа от меня стоял стол, а за ним сидел человек среднего возраста в форме.
– Садитесь, – предложил он.
Я сел на оливково-коричневый стул, в котором узнал американский полевой инвентарь. Стол был тоже американский – стандартный, из серого металла; такие нисколько не изменились со времен Второй мировой войны. За спиной вьетнамца было большое вентиляционное жалюзи, сквозь которое доносился шум дождя на улице.
Тот тип, что привел меня в кабинет и которого я окрестил Пихалой, положил мой паспорт на стол и, не говоря ни слова, забрал мою сумку и вышел.
А хозяин кабинета принялся изучать мой паспорт и визу. Я же в это время изучал его самого. Оливковая рубашка с короткими рукавами, на плечах погоны: то ли майор, то ли полковник – я так и не научился разбирать иностранные знаки различия. На левом нагрудном кармане три цветные нашивки. Я предположил, что некоторые из них имеют отношение к Американской войне – так здесь называют Вьетнамскую войну.
А лицо из тех, что инстинктивно сразу не нравятся: худое, постоянно нахмуренное, с выступающими скулами. Глазные яблоки словно намертво вставлены в раскосые глаза.