В Солнечном городе
Шрифт:
— Люди те же рыбы, — любил порассуждать он. — О чем-то думаем; вытащили нас из глубины, куда ка-ждый по своей воле упрятался, глаза вытаращим, губами зашевелим, а слова путного не услышишь. Каж-дый себе чего только не наговорит, не наобещает; каждый чему-то радуется, чаще — недоволен, а в общем хоре никого и не отличишь, все одинаково поют. Вот, глянь-ка: по льду хвостиком бьют, трепыхаются. Ну ничего, это не страшно, это ненадолго. Ско-о-ро утихнут. Не они первые, не они последние. Здесь, среди рыбаков все равны — и он, не прочитавший за свою большую жизнь ни одной книги, и разные начальники с города, и кандидат наук — Умный мужик! Общий интерес роднит. К рыбалке есть общий интерес.
Но Умный мужик разочаровывает.
— Ваша теория, — говорит он спокойно и гладенько, — чистой воды утопия. Но она благородна. Только человек с чистым сердцем ребенка, что в вашем возрасте встречается еще не так часто, способен доду-маться до такого.
— Никакая не утопия, — оправдывался перед своими Семен. — Я никого топить не собираюсь. Наоборот, я — за Спасение.
Этот умник и прозвал Семена Хароном.
— А кто он, Харон этот? — полюбопытствовал Семен.
— О, это, брат, замечательная фигура. По древнему преданию он переправой заведовал.
— Заведовал? — Семен вслушивался в звучание слова, повторял его тихо и громко. Слово ему понрави-лось. — Ну, дык ладно. Пущай так и будет, — согласился новоиспеченный Харон.
5
Илья сдал машину к высокому деревянному настилу, оставил полушубок в кабине и, откинув задний борт так, что он лег на доски и образовал широкий трап, соединяющий склад и кузов, привычно вошел в мрачное помещение.
Складские рабочие Степан Любимов и Колька Языков вяло покуривали за самодельным грубо сколо-ченным столом на крестообразных ногах. На столе стояли два чайника: один большой, закопченный, дру-гой поменьше, с розовыми полосками-подтеками. Передавая все неровности стола, к доскам прилипла промасленная газета, заменяющая скатерть; на ней в беспорядке лежали корки сухого хлеба, крупные шматки желтого сала и жареная рыба — плата Харона. Консервная банка, в которой когда-то томилась жир-ная пятнадцатирублевая иваси, до половины заполнена спитым чаем; в нем плавали серебристые головы кильки и разбухшие окурки.
Степан склонился над банкой, время от времени ударял острием ножа по килькиной голове, норовя попасть в глаз, окурки и головы приходили в движение и, пока продолжался этот хоровод, рука с ножом замирала, а мысли Степана оживали. На нем была новая синяя телогрейка с брезентовым фартуком по-верх, влитая в его крупное сильное тело. Когда он делал какое-либо движение, казалось — ткань на швах не выдержит и разойдется. Напарник равнодушно следил за Степановой рукой, вздрагивал, когда он опускала нож; уголки губ на секунду расползались, Колька вспоминал про папиросу, затягивался и вновь гипнотизировал руку с ножом. На нем болталась серо-буро-малиновая телогрейка. Из рваных ран на жи-воте и рукавах торчали клочья грязной ваты; две пуговицы, прикрученные медной проволокой лишали ее возможности свалиться с плеч и занять место подстилки, единственно достойное ее. Трудно поверить, что фуфайку эту не использовали для обучения целого поколения служебно-розыскных собак, и, списав за негодностью, подарили Кольке. Один карман каким-то чудом держался, но, кажется, тронь его и отлетит, как прошлогодний
— Здоровы будете, — на ходу буркнул Илья. Не дожидаясь ответа, подхватил тележку и установил на нее первый ящик. Бутылки гулко зашевелились в тесных деревянных гнездах.
— Погодь, Илья, — окликнул Степан. Он повернулся на лавке всем корпусом и вонзил нож в стол. — Все торопыжишься… Присел бы. Чаек у нас — дома ты не пивал такого — и сон и хмурь враз гонит.
— То-то я гляжу — больно веселые сидите.
— А что, и веселые! — Степан улыбнулся. — Как не веселиться? Хороший человек в гости приехал. — Илья не реагировал. Степан ударил кулаком о стол. — Да присядь ты! Поговорим чуток, душу погреем, а там и поработаем.
— О чем говорить? — Илья покатил отяжелевшую тележку в кузов.
— О чем, о чем! Обязательно — о чем? Ну, если хочешь, спроси — как мы поспали, сон какой видели. — Степан хохотнул, словно утка прокрякала, и обратился к напарнику. — Так я говорю, Колек?
Колька медленно отставил кружку, затянулся папиросой и, выпуская дым тонкой длинной струйкой, важно промычал.
— Чего ему с нами говорить? Мы ему не пара. Он нас пре-зи-рает!
— Дурак ты, — крикнул Илья из кузова. Он ровненько и сноровисто выставлял ящики вдоль борта.
Колька зацепился.
— Я и говорю! — громче сказал он. — Мы для его — ду-ра-ки! Он работает. Рейсы набирает. Де-неж-ку зашибает. А мы? Время отсиживаем.
Говорил Колька с паузами; слова подбирал с трудом, короткие предложения вылетали из него, как холостые выстрелы.
Илья каждый день выслушивал одно и тоже, привык и пропускал Колькин визг мимо сознания. Он катал тележку из склада в кузов, нагружал, выгружал, потел и думал только об одном — загрузиться скорее и в дорогу — остаться один на один с собой и со своими думами.
Кольку злило молчание Ильи. Он плевал нарочито громко и матерился. Будь им лет на двадцать по-меньше, они бы давно вцепились друг дружке в грудки и выяснили: кто есть кто. Теперь же осталось одному брызгать в злобе слюной, рассыпать в холодном кислом воздухе склада ругательства, другому — усмехаться и глушить себя в работе.
— А, молчишь? Ну да, мы — пьянь! А ты — лучше? Груз твой, ха-ха, цен-най! За один рейс шесть тыщ му-жиков… враз накормишь! Досыта! Во, сколько радости… в город везешь! Кому? Детишкам да бабам! Они тебе в пояс поклонятся. Попадись только! У-у, праведник!
Степан крутнулся на скамье (фуфайка затрещала), и с оттяжкой огрел Кольку по затылку. Шапка упала в банку, накрыла головы с удивленно выпученными глазами и закачалась на поднятых ею волнах.
— Отстань, пустомеля, — проворчал он. — Кому-то возить надо. Чем тебя Илья задел?
— Чем, чем, — заскулил Колька. Он выудил из банки шапку, стряхнул ее и напялил на плешивую го-лову. — Христос нашелся! Я, можа, через него таким стал. Все магазины завалили. У-у, сво-ло-чи! — погро-зил он в угол склада маленьким кулачком.
— Правильно Илья говорит. Дурак и есть дурак, — подтвердил Степан. — Тебя что, силком к ней тя-нут?
Колька сник, стал маленьким — еле видно из-за стола. Он опустил голову, крутил ею из стороны в сторону; все тело его раскачивалось — вот-вот сползет со скамьи на пол; мычал хрипло и протяжно и, вперив суженные глазки в Степана, зло, с издевкой спросил.
— А те-бя-а?
Вопрос этот больно кольнул Степана. Взгляд его застыл на Колькиных бесцветных губах; он под-нял руку, сжал пальцы в кулак и размахнулся.