В Солнечном городе
Шрифт:
Илья тоже чувствовал неловкость. Ему требовалось оправдаться. Почему? Да не виноват перед ним этот паренек, с любой стороны не виноват: ни тем, что остановил — нужда заставила; ни тем, что в форме, и к форме его доверия нет — не им порастрачено; он, может, затем и надел ее, что мечтает доверие это вернуть, знает, что непросто сделать это, знает, что поважней его старались и настарались. Многих повы-гоняли — а всех ли? Ложку дегтя поднатужься — и уберешь. А запашок долго не выветрится.
Каждый чем-то замаран. Но зачем я, зачем мы готовы на одного человека всю грязь вешать?
Илья искоса глянул на сержанта.
Мы с ним не встречались. И, как
— Не положено мне попутчиков брать… Даже тебя не положено.
— Я понимаю, — обрадовался сержант живому слову. Он знал теперь, что сказать и слова эти не будут унизительны. — Извините, что задержал.
Выбрасывая далеко вперед худые длинные ноги, он ушел.
Илья склонился к баранке и прикрыл глаза.
…Дали ему старенький "газик" и прикрепили к винному заводу. Дважды в неделю отвозил он груз в го-род; изредка трясся по разбитым проселкам в окрестные деревушки — обслуживал магазины. За каждый рейс: за ходовой товар, дарующий выручку, план и навар; за помощь в разгрузке, получал свои законные бутылки, и от этого обилия, от всегдашнего домашнего запаса, смотрел на водку равнодушно, не сделался рабом ее. Но хозяйство поднял крепкое. Потихоньку выстроили с отцом новый дом под железной крышей, теплые стайки и баню, уложив листвянкой три нижних венца. Купить для стройки тес, жерди, кирпич — да мало ли нужно? — не по карману, а более — хлопотно. А вот выменять — пара пустяков. Сами к дому под-везут, разгрузят в оградке и еще благодарят "за уважение". И не только лес или бутовый камень. Не пе-реводились в доме ни сено, ни дробленка — хоть свиноферму открывай — с голоду не помрут.
Илья знал, откуда все берется. Но себя к ворам не причислял — он то за все расплачивался! И не воро-ванным. Честно заработанным, выданным ему за труды — уберег от боя.
По субботам, нахлеставшись в бане березовым веником с пихтовым вставышем, позволял себе, если с утра не в рейс, стаканчик. Аннушка смотрела с умилением и тихой радостью. Она справляла этот день как обряд, берегла его, молилась на него, мечтая сохранить до скончания жизни. Готовила мужу любимые кушанья — пельмени с рубленной картошкой, грибами, капустой; студень, и опять грибы, капусту, но уже в постном масле, соленые, в бело-голубых колечках лука. Для порядку, выждав, пока муж разопреет от стопки, закусит, "чем бог послал" и откинется на спинку венского стула, поглаживая округлившийся живот и шумно вздыхая раскрытым ртом насыщенный соленьями воздух, она возьмет со стола бутылку и угодли-во спросит, заглядывая в глаза:
— Ну как, отец. Еще одну?
Илья помолчит — тоже для порядку, якобы обдумывая — согласиться или нет? — но непременно отка-жется.
— Хватит, мать. Ну ее к лешему…
Подрастал сынок.
Илью освободили от обслуживания района. Каждый день уезжал он в город, загрузив до предела ста-рую машину.
Так и ездил; каждый камушек на дороге замечал, каждую выбоину по имени звал, а за сыном не усле-дил.
— Баловство это, — успокаивал он мать, — попробует и бросит. Пример-то не с кого брать.
— Не с кого, — поддакивала Аннушка.
— Мы вовсе сами по себе росли — нас улица воспитывала. И ничего, не избаловались. Я до работы лы-синой и голыми пятками сверкал. В армии узнал, какие у меня волосы. Да только ли я? Мало у кого обутка на ногах была.
— Ну ты, отец, сравнил! Время какое было? — робко вставляла Аннушка.
— Во-во, — нагревался Илья. — У них все есть, вот и дурят. Сами не знают, чего еще надо. — Он сердился, сознавая — не в обутке дело, не в одном достатке. Что-то другое здесь. Жизнь ценность свою потеряла, а человек — место. Нет берега, к которому плыть. Вот и гребут по течению. Кто против попытается, того на-седающие не пускают. А, сопротивляешься? Надолго ли сил хватит? Либо тони, либо за всеми поворачи-вай. Где, когда этот сбой наметился — думай не думай, Илье не угадать. Это выше и глубже его понимания. Кабы кто подсказал…
В тихую жизнь не хотелось впускать тревоги и они верили:
— Бросит…
Так и прятали друг от дружки глаза.
9
Кто-то тронул Илью за рукав.
— Вам плохо? — услышал он издалека и поднял голову.
Сержант смотрел на него, не скрывая надежды.
Илья ответил не сразу. Убрал документы, выжал сцепление и громко выдохнул, отгоняя прошлое.
— Так, вспомнил кое-что.
— А-а.
— Мать? — качнул головой назад.
— Мать, — сказал сержант. — Не моя.
— Ты прости меня, — повторил Илья. — Я бы с радостью… да нельзя, не положено мне пассажиров са-дить.
— Я понимаю.
— Ну и лады.
Илья отъехал не более десятка метров, остановился и, открыв дверцу, крикнул в спину сержанта:
— Ты жди! Скоро автобус пойдет!
На взгорке, за погнутым знаком промелькнул указатель седьмого километра.
…- У нас будет много детей, — шептал Илья жене, когда Аннушка, маленькая и теплая, покормив сына, лежала на его согнутой руке.
— Поживем, увидим, — тихо ответила она и сжалась — девочка-подросток и только.
— А чего глядеть? — умно рассуждал он. — Год сыну минет, ты отдохнешь малость и айда по новой.
— Ну-ну, торопыга. Спи давай, поди умаялся? — уходила от разговора.
— Нет, Аня, детей в доме много должно быть. Что ж мы с тобой задарма жить будем? Ты да я — что за се-мья?
— А сын?
— Сын, сын… Заладила. Один сын это полсына. Одному и поиграть не с кем, и позаботиться не о ком. Вот умрем мы с тобой, а ему и сходить не к кому — родни нет. Тут понимать надо. — Илья говорил с расста-новками, давая Аннушке время вдуматься в слова.