В тихом омуте...
Шрифт:
– Где у вас здесь сортир? – грубо спросила я.
– Да она просто дикарка, – жеманно возмутился Глебик.
– Я тебя провожу, – подскочил Серьга. Под возмущенные взгляды Глебика мы удалились из зала. Серьга указал мне на лестницу, спускающуюся в подвал, а сам скрылся в бильярдной, где рослая охрана, под многозначительные охи гомиков, невозмутимо катала шары.
…В туалете, у огромного зеркала, сгрудились высокие, крикливого вида девицы, в которых я не сразу признала мужиков-трансвеститов. Они подкрашивали губы, оправляли накладные груди,
– Шикарный кабачок, девки! Это вам не клиторами под Большим театром трясти!
– Очень мило! А мальчики какие! Особенно этот, на входе…
– Слушайте, у Виктюка новый красавчик завелся в труппе, так у него балдометр – закачаться можно!..
Я зашла в кабинку, со злостью спустила воду, а потом присоединилась к девицам: начала подкрашивать губы.
Один из мужиков заинтересованно поглядывал на меня в зеркало, а потом протянул наманикюренную лапу к помадному тюбику.
– Какой тон, подруга?
Не удостоив его и взглядом, я выскользнула из туалета. Нашла в бильярдной Серьгу, и мы вернулись в зал.
А там уже было то, чего я ждала весь вечер. Несколько составленных в центре зала столиков оккупировал Володька Туманов со свитой. Свита его, за исключением нескольких человек, была женской, что вызвало нестройный глухой ропот в рядах гомосексуалистов. Но протестовать в открытую никто не решался – критическая масса Володькиного тела намного превышала массу худосочных гомиков, вместе взятых.
Володька чувствовал себя прекрасно – этому способствовали молоденькие девчонки в его окружении, которые напропалую стали строить глазки гомосексуалистам. Кроме них, вокруг Володьки вилось несколько молодых людей, похожих на начинающих жиголо.
Я подобрала спину, напустила на лицо выражение скучающей пресыщенности и молча прошла мимо Володьки, в то время как маленький Серьга подскочил к нему и троекратно, по-русски, облобызался.
Мы снова сели за столик, и я углубилась в стакан с вином, краем глаза держа в поле зрения Володьку. Мое появление вызвало у Туманова смутное беспокойство, он то и дело поворачивал огромную лохматую голову в нашу сторону. Наконец, не выдержав, направился к Серьге, присел за краешек стола. Деревянный стул под Тумановым жалобно скрипнул.
– Что за человек? – грубым веселым голосом обратился он к Серьге и указал на меня. – Почему не в тюрьме?
– Это Ева, – в очередной раз представил меня Серьга.
– Только не вздумай сказать, что эта дивная экзотическая орхидея произросла в деревне Колокуды!
– Да нет, она из Питера.
– Милое дело, – обратился Володька ко мне, – а я тут недавно зубы себе вставил, так что у меня мостов теперь, как на Неве. Кстати, вам какой мост больше нравится?
– Поцелуев, – улыбнувшись, ответила я и посмотрела на Володьку равнодушно-призывным взглядом.
– Если ты скажешь, что это твоя девушка, – я тебя уволю, а перед
– Да пошел ты! – огрызнулся Серьга. – Лучше тете Глебе Народницкой кулаком погрози!
– Что, и она здесь? – удивился Володька; между собой они уже давно причислили несчастного Глебика к женскому роду. – Прямо вся вгиковская клоака сюда канализировалась.
– А я тебя предупреждал – не фиг сюда пидоров гнойных пускать. Их теперь не выкуришь!
– Как вам может нравиться такая деревенщина? – обратился Володька ко мне. – Никакой деликатности. У него же не пенис, а мотыга.
– А у вас? – надменно разлепила губы я.
– А у меня – самонаводящаяся ракета “СС-300”!
– Ходить не мешает?
– Серьга, да она зубки показывает, – восхитился Туманов, – хорошенькие зубки!
К столику уже подошел официант. Володька что-то шепнул ему на ухо. Спустя несколько минут официант снова появился с кувшином вина и блюдечком “бандерильяс”.
– Предлагаю выпить на брудершафт! – провозгласил Туманов. – Вы мне кого-то напоминаете.
– Не обложку ли журнала “Плейбой”, на которую вы дрочили в ранней юности? – Я сказала это, по-прежнему не глядя на Туманова, который даже прикрыл глаза от восхищения. Интуитивно я выбрала единственно верный тон, который мог зацепить Володьку: пошловато-откровенные реплики и равнодушный взгляд в пространство.
– Никак не пойму, чего в ней больше – ума или красоты? – обратился Володька к Серьге, сосредоточенно лакавшему водку.
– Всего понемногу. Особенно ума, – ответила я за себя, поставила подбородок на ладонь и долгим взглядом посмотрела на Туманова.
Володька не удержался и зааплодировал, сразу перейдя на “ты”.
– Ты роскошная девица! Ну как, нравится наше гнездышко?
– Да. Особенно название. Сам выбирал? Эти, – я кивнула в сторону тумановской свиты, – уже прошли отбор?
– Корнада! – воскликнул Володька и приложил руку к груди, в том месте, где под глыбой жира скрывалось мягкое влюбчивое сердце. А потом повернулся к Серьге:
– Переведи!
– Корнада – это глубокая рана, нанесенная рогом, – хмуро сказал Серьга. Это было очень кстати – секунда на обдумывание ответной реплики.
– Ты ранила меня в самое сердце, – добавил Володька.
– Мужчины дарили мне все, что угодно, но еще никто не награждал меня рогами. Я всегда успевала вовремя уходить.
– Ну, тогда выпьем за умение вовремя уходить, – провозгласил Туманов, – тем более что оно встречается так редко.
– Даже реже, чем ты думаешь, – ответила я и подняла стакан с вином.
Серьга откровенно заскучал – он всегда оказывался третьим, и не только в бездумных, ничего не значащих разговорах. Еще некоторое время он поглазел на нас осоловевшими от водки глазами, а потом поднялся и скрылся в недрах зала. Я почувствовала недоброе – его вихляющая воинственная походка и сжатые кулаки ясно говорили о том, что Серьге необходима эмоциональная и физическая разрядка.