Валентина
Шрифт:
– Меня зовут Менгис.
Глаза Ахмара вспыхнули радостью, широкая улыбка озарила лицо.
– Мы с Розалан будем ждать вас с Валентиной, Менгис. Здесь ее дом.
– Пусть Аллах дарует твоему сыну долгую и счастливую жизнь, – пожелал на прощание Менгис, но тут его взгляд упал на стоявшую рядом девочку. – Агава, обещай мне, что останешься здесь и позаботишься о Шадьяр. Она тоскует по голосу своей хозяйки, как и мы с тобой, правда? Скоро я вернусь в Напур с Валентиной и буду счастлив, если твое красивое личико станет радовать мой взор.
– Конечно же, я останусь, –
Менгис улыбнулся и кивнул.
– Думаю, мы это уладим, малышка.
Ахмар смотрел смущенно на посмеивавшуюся девочку и улыбающегося молодого человека, покровительственно сжимавшего в своей большой ладони ее маленькую ручонку. Менгис обратился к нему:
– Агава спрашивает, нельзя ли ей взглянуть на твоего сына, и не позволишь ли ты спеть ему колыбельную. Со своей стороны, я ручаюсь, голос у нее прекрасный. Он звенит, как колокольчик.
Ахмар, дав подробные указания, поручил Агаву заботам одного из слуг, а сам пошел в конюшню выбрать для Менгиса самого быстрого скакуна взамен уставшего в пути жеребца. Он долго стоял, широко расставив ноги и скрестив на груди руки, и глядел вслед гостю. Когда же одинокий всадник исчез из виду, Ахмар вернулся во дворец.
Он постоял за дверью, наблюдая, как большеглазая девочка склоняется над корзиной с ребенком, напевая что-то ласковое. Розалан улыбалась, поглядывая то на Агаву, то на своего сына. Как все они были прекрасны! Его семья… Для Ахмара не имело значения, что не он отец ребенка своей возлюбленной. Ахмар готов был любить сына Розалан, как своего собственного.
Закончив петь, Агава удивленно посмотрела на Розалан.
– Никогда раньше не видела я таких маленьких детей, – робко призналась девочка. – Он некрасив… похож на только что вылупившегося птенца без перьев.
Розалан, смеясь в душе, притворилась рассерженной.
– Как это? Что ты говоришь? Мой ребенок некрасив? Да, сейчас он выглядит так, словно слишком долго его держали на солнце, но скоро наверняка изменится и когда-нибудь непременно станет великим человеком. Я знаю это так же хорошо, как и то, что ты стоишь со мной рядом. Великим человеком! Мой сын будет вершить дела честно и справедливо, и в сердце его станут жить доброта и сострадание к людям.
– Как у Менгиса, – улыбнулась Агава. – Твой сын будет таким, как Менгис?
Розалан улыбнулась.
– Да, как Менгис… и как тот человек, что стоит сейчас за дверью и подслушивает нас. Иди сюда, Ахмар! Посмотри, не кажется ли тебе, что щечки малыша со вчерашнего дня несколько пополнели? Его кожа уже не столь красна. Как мирно он спит! Должно быть, ему понравилась песенка Агавы.
Ахмар наклонился, чтобы взглянуть на ребенка, и в его глазах засветилась любовь. Он обнял Розалан и Агаву.
– Да, с такими воспитательницами это дитя непременно со временем станет великим человеком, – торжественно провозгласил он.
В глазах Розалан блеснули слезы. Агава смущенно поеживалась в кольце сильных рук. Ей понравились эти люди, и она правильно поступила, решив
Над равниной сияло яркое солнце. Белый арабский скакун Валентины мчал Менгиса стрелой.
Пока Ричард Львиное Сердце упивался победой, а Саладин в своем шатре обдумывал условия заключения мира, Паксон разыскивал в городе Валентину. Его люди пытались что-либо выведать о ней в лагере христиан, но узнать им ничего не удалось, пленница исчезла, словно сквозь землю провалилась! Если бежать ей помогли федаины, то, понимал Паксон, поиски безнадежны, но все же он не собирался сдаваться.
Стражники рассказали ему, к какому обману прибегла Валентина, чтобы выбраться из сихары. Они сказали – это именно она открыла ворота, чтобы впустить в Яффу Ричарда Львиное Сердце. Где же эта женщина теперь может быть? Если б она находилась сейчас в лагере христиан, это стало б известно его людям. Английский король тогда не отпускал бы ее от себя, воздавая должное за храбрость и находчивость.
Нет, среди христиан ее не найти. Но где же тогда Валентина?
Внезапно султан вспомнил о Напуре. Рамиф! Она, должно быть, захотела вернуться к своему глубоко почитаемому кади! Паксон немедленно приказал привести ему коня и, выехав из города, направился на юг.
Верхом на коне Валентина обогнула лагерь мусульман и выехала на равнину. Скорее в Напур, к могиле Рамифа! Добрый человек и достойный правитель заслужил почести перезахоронения, и народ, скорбя об усопшем, должен его оплакать. Убитый Мохабом Хомед уже ни для кого не представляет никакой угрозы. А вскоре окажется подписанным договор о мире между мусульманами и христианами, и тогда Саладин позаботится о Напуре.
Позади Валентины оставалась Яффа – прекрасный некогда город, превращенный войной в развалины. Сколько же погибло в битвах и мусульман, и христиан! В глубине души девушка даже сама не знала, о ком скорбела больше.
Небо на востоке посветлело, и вдали показался город. Оглянувшись, Валентина заметила настигавшего ее всадника. Паксон! Она огляделась, но укрыться было негде. Неужели ей уготована участь снова стать пленницей султана Джакарда? И никакой надежды!
Паксон заметил, что Валентина оглянулась. Она его узнала, он был уверен. Почему же эта странная женщина не помчалась стрелой, а, наоборот, остановилась, поджидая его? Дух борьбы ее покинул, и она готова смириться с неизбежным?
Султан приближался. Валентина, собрав все свое мужество, ждала. Всю жизнь, казалось, ей приходилось чего-то ждать!
Паксон старался держать себя в руках, но лицо его почернело от гнева.
– Ты верно поступила, подождав меня, – тихо сказал он, но голос выдавал ярость. – Я бы все равно последовал за тобой хоть на край света!
Валентина кивнула: нельзя ускользнуть от неизбежного.
– Я знала, что ты явишься за мной, – прошептала она. – Ты моя смерть. От тебя не скрыться.