Валентина
Шрифт:
– В Джакард!
Уже сидя в седле, Валентина обернулась, чтобы взглянуть на Менгиса. Слезы текли по ее щекам. Она осенила себя крестом и опустила голову, прошептав:
– Рамиф, Мохаб, позаботьтесь о нем, пока я сама не присоединюсь к вам в вечности.
Паксон остановился, чтобы напоить лошадей. Валентина слезла со своего коня и немедленно напала на него, впившись ногтями ему в лицо. Кровь потекла из глубокой царапины на щеке сарацина, и левый глаз стал распухать.
–
– Убийца! Убийца! – рыдала Валентина. – Я снова и снова буду царапать тебе лицо, пока ты не убьешь меня.
– Ты слишком торопишься умереть! Пострадай сначала! И пойми, мне дела нет до тебя как женщины. Ты должна пострадать за предательства, совершенные тобой. Ты, конечно, умрешь, но позже, – с жестокостью во взгляде добавил он.
– Глупец! – прошипела Валентина.
Пошатываясь, она поднялась с песка. Паксон с силой дернул ее за руку и снова бросил на землю.
– Тебе следует быть поосторожней в словах, не то так и будешь ползать по песку. А может, – задумчиво проговорил он, – мне стоит забрать у тебя одежду и заставить брести по пустыне голой? Ведь именно так ты поступила со мной!
– Ты не посмеешь! – ужаснулась Валентина.
– Почему же?
Пленница сжала поплотней губы. Она бы не стала умолять его о пощаде, если бы он вознамерился ее убить, но оставить голой в пустыне!.. Впрочем, она не станет умолять, и чтобы он оставил ей одежду!
Паксон сел на коня позади нее, и они продолжили путь. Валентина незаметно для себя заснула, положив темноволосую голову на согнутую руку, но была неожиданно разбужена: султан бесцеремонно сбросил пленницу на траву рядом с журчащим родником. Угольно-черные глаза смотрели на нее так, что она вдруг испугалась – испугалась грубой и жесткой силы, исходившей от ее мучителя. Этот сарацин с горящим взглядом убил своего брата, убьет он и ее… когда соберется с духом. Но, боже милостивый, что же он сейчас собирается с ней делать?
– По твоим глазам вижу, ты боишься меня! Что ж, я рад. Менгис мертв, его федаины покинули тебя. Во всей этой огромной пустыне на многие мили вокруг никого нет, мы одни здесь с тобой. Тебе следует спать вполглаза, мне ведь может прийти в голову мысль убить тебя именно здесь!
Как дикая кошка, налетела на него Валентина, царапая мучителю лицо.
– Ты не имеешь права жить! – выкрикивала она, колотя его по груди кулаками.
Паксону достаточно было лишь поднять руку, чтобы защититься от ее ударов.
– Мне твои попытки изуродовать мое лицо, все равно что горному козлу укусы блох, – сказал он, хватая ее за тонкие запястья.
– Ты и на самом деле козел, – прошипела Валентина, – грязный, вонючий… – она забилась в его руках, но чем сильнее сопротивлялась,
Неожиданно он отбросил от себя Валентину, и она упала на землю возле его ног. Не успела девушка и глазом моргнуть, как султан сорвал с нее одежду. Они боролись, как дикие звери. Наконец Валентина вскочила на ноги и выпрямилась, тяжело дыша.
Мощным ударом руки Паксон швырнул ее в ручей и, сбросив одежду, кинулся в воду следом. Валентина попыталась выбраться на берег, но мучитель снова стянул ее в воду. Израненная кожа девушки горела, и вдруг… она почувствовала песок у себя под спиной. Паксон прижал ее весом своего тела. Его руки были повсюду, грубые и требовательные.
Валентина принялась брыкаться и раздирать широкую спину ногтями, чувствуя под пальцами липкую теплую кровь. Она вскрикнула – султан дернул ее за волосы так, словно отдирал их от головы. Теперь ее лицо находилось совсем близко от его самодовольно ухмыляющихся губ.
Голова девушки откинулась назад, ей было больно в этом неестественном положении. Намотав длинные волосы на кулак, сарацин забавлялся ее болью и беспомощностью, оттягивая голову все сильнее. Казалось, еще чуть-чуть, и шея сломается.
Прильнув губами к ее устам и оплетя мускулистыми ногами нежные бедра, Паксон проник в лоно, и Валентина прекратила сопротивляться, безучастно ожидая, когда же он оставит ее в покое.
Султан, насладившись, свирепо оттолкнул пленницу в сторону.
– Христианская сука, – прорычал он сквозь сжатые зубы.
– Мусульманский подонок, – прошипела Валентина.
– Расскажи мне, как Менгису удавалось разжечь в тебе страсть, я хочу это знать, – хрипло проговорил Паксон.
– Об этом теперь знаю только я, а тебе остается лишь догадываться, но пригрози мне отрезать язык, я все равно ничего не скажу. А если ты снова вздумаешь насиловать меня, я выцарапаю тебе глаза и раздеру в кровь лицо, чтобы затем, у незрячего, отрезать член! И если ты можешь воспользоваться разумом, данным тебе Богом, то не засыпай из страха, что я сдержу свое обещание!
Прищурившись, Паксон наблюдал за Валентиной. Она прислонилась к стволу пальмы и рассматривала свою разорванную одежду – трогательно, как ребенок. По щекам ее ручьем текли слезы. Но плакала она, понял султан, не из-за насилия, которому только что подверглась – слезы лила Валентина по Менгису.
Ярость заклокотала в груди Паксона, ему захотелось убить эту женщину, придумав для нее изощренно-мучительную смерть. Он хотел услышать все же ее мольбы о пощаде – о том единственном, в чем в его силах было отказать ей. Но получалось, что вновь и вновь она отказывала ему добровольно одарить своими ласками. И смерть была желанна ей от стремления поскорей попасть в вечность, где уже пребывал Менгис.