Шрифт:
Дед, Николай Петрович Лямшин, вернулся в деревню позже всех фронтовиков, осенью 1947 года. Ушел на войну последним и возвратился последним, отслужив в комендатуре немецкого города Цвиккау. Мужики уже попритихли и съежились. Работали за палочки и проклинали свою бедняцкую долю, а тут появился переполненный вольным духом добрый молодец с белыми руками без единой мозолинки и горящим взором, обжигающим всех молодок подряд.
Погоди, злорадно говорили мужики, завтра и тебя укатают. Забудешь пудру-деколон, будешь такой же мерин, как мы. Погожу, отвечал им Николай, а на душе еще с границы скребли кошки.
Было
Когда Николай появился в тот год великой засухи в деревне, сарафаны взлетели и передали по дворам: Тыква прибыла, и ничего с ней, с Тыквой, не случилось, не раскололи. И всем было понятно, о ком речь.
Он приехал к папаше с мамашей с торбочкой консервов, какими-никакими рубликами и некоторыми трофейными предметами, половину из которых у него поотнимали по дороге разные проверяющие. Бритва, чулки, две пары часов, стальные зубочистки в красивом стаканчике, крошечный театральный бинокль, который он две недели прятал в мотне. В основном, ерунда всякая. Но здоровенный отрез бостона, метров на пятнадцать, был не ерунда. Николаша привез его в двойном брезентовом мешке.
Бостон стоил дорого. Из него можно было сшить пару вечных шикарных костюмов. А остальное продать в райцентре через тетку Ангелину, не знавшую горя, жирея на орсовском складе.
И первое, чем поинтересовался Тыква у восхищенных родителей, было: почем бостон?
Ого, ответили ему, почем! Даже простая шерсть-байка-меланж шла за 120 рублей и, конечно, была не по карману большинству районных на окладе, не то что беспаспортным селянам. А бостон, чисто шерстяной отечественный бостон стоил 510 рублей! Что скажем о бостоне, вышедшем из аккуратных тевтонских рук?
Но недолго играла улыбка на вишневых губах Николая! Тем же вечером он поздравлялся с мужиками, пили сизый картофельный самогон. Не пили — хлопали, чесали языками, хвастался Николай, хвастались односельчане, рвал гармошку дядька Василий. Стояло бабье лето, пекло, как в июле, и до заката не дотянули — попадали. По причине жары не подрались и не успели вспомнить про женский пол, хотя у солдаток Паши и Анюты на всякий случай с обеда было застелено чистое белье. Здесь его перекладывали ромашками.
Николай проснулся дома на рассвете, подброшенный непонятными воспоминаниями. В тыкве не оставалось уголка, не отутюженного самогоном, но он, не отрываясь от ковша с рассолом, принялся искать свой бостон.
И не находил. Разбудил мать, поднялся отец — не знаем, не видели, никто не заходил. Так и есть!
Не зря забилось в память, что поднимался пьяный и, спотыкаясь, ходил после заката при оранжевой луне с мешком и лопатой и где-то закапывал бостон.
Точно, выходил ты, сыночка, помню, говорила испуганная мать, а один или вдвоем с мешечкем, не углядела.
Вон оно что. А больше-то, убей меня, ничего не помню.
И вспоминал день, неделю, месяц, год, пятьдесят лет — и так и не вспомнил. Копал и шарил то здесь, то там. Много лет пытался увидеть подсказку во сне, с
Потерял душевное спокойствие, оставался худ и нервен всю жизнь.
Новость немедленно разнеслась по деревне и с годами превратилась в одно из самых популярных местных преданий. Одни говорили, что сокровище у Николая отнял заморочивший его черт. Другие — что беспомощным состоянием Тыквы воспользовался райкомовский инструктор Машин, поздним часом пробиравшийся в их деревню к сударке и наткнувшийся на Николая. Это было правдоподобнее, Машина знали, клюв у него был наточенный.
Над Николаем посмеивались, задевали его на пьянках-гулянках и натрезво. В 1958 году Федя Шаньгин разозлился на Николая за то, что он, помогая полной Фединой жене слазить с полуторки, случайно залез ей рукой под юбку.
Может быть, и не случайно, между прочим. Но Федя Шаньгин, имея повод, так издевался насчет бостона, что Николай не выдержал и ткнул его шилом, повыше. Из этой раны получился отек легкого, и Федя едва не отдал Богу душу, а Николая посадили на два года.
В лагере имел он прозвище-погоняло Бостон. Вернулся угрюмый, кормили там плохо.
Но не надо думать, что Николай совсем ополоумел от своей потери. Работал на МТС, трактористом в колхозе, потом в совхозе, вырастил сына Анатолия, получал грамоты. Анатолий уехал в город и вырос до главного механика в гараже, его единственный сын Максим подался в предприниматели, торговал продуктами и металлоломом. Его даже пытались поджечь, чем дед по-своему гордился. Внук навещал деда. Любил его, пил с ним и баловал.
На восьмидесятилетие деда сын и внук устроили настоящий пир на весь мир. Накрытый во дворе стол поражал деревенское воображение. Бодрый дедушка Николай бегал вокруг него, ловил гостей в объектив дорогой видеокамеры и хохотал, как беззаботное дитя.
На голове у него не было ни одного волоска. Покрытая золотистым загаром, она как никогда напоминала переспелую тыкву.
И тут внук предложил ему выпить мексиканской водки текилы. Она из кактуса, сказал он, бьет по черепу, как молоток. Тебе понравится.
Стоит ли, сказал сын Анатолий, как бы чего не вышло, а сам сглотнул. Главные механики не любят выпить. Бабка замахала лапками: да что же это за опыты такие?
Наливай, потребовал дед, полный стакан наливай! Хлопнул стакан и заснул прямо за столом. Его отнесли в горницу и продолжали веселиться, время от времени навещая спящего. Запомнилось, как Максим, выходя на крыльцо, сказал: — Что-то дед брови сдвинул и кулаки сжал. Наверное, войну вспоминает.
Нет, не войну вспомнил дед Николай. Рано утром он разбудил сына и внука и повел их, охваченных зевотой и ознобом, по росе на известную Дарьину полянку, место в километре от села, где повесилась в 1931 году деревенская раскулачка Дарья Смокотина. Полянку распахивали и забрасывали, нынче она в очередной раз зарастала березовым сором.
Дед уверенно наступил на пятачок земли и подал внуку лопату.
— Текила, говоришь? Копай!
И недолго копали внучок и сменяющий его сынок. Вскоре достали они из земли брезентовый мешок, отлично отдохнувший в сухом песочке.