Ван Вэй Тикет
Шрифт:
Игольчатая вышка
После завтрака мы возвращались к корпусам. Во рту задержался отвратительный вкус овсянки. А черепушка то и дело выдавала мне картины убежища, которое мы обнаружили в начале вчерашнего дежурства. Как ловко оно устроено. Раз, и все взрослые в укрытии. Значит, действительно, есть чего опасаться на территории лагеря. Иначе зачем им прятаться? Теперь ясно, почему начальника не было в кровати, когда Большой Башка, пылая местью, вместе со мной влез в его обитель той
Я вращал в памяти кадры, как мы вчера, оставив дорогущую игрушку с дракончиком, покинули убежище и положили линолеум на место. Как Голова-дыня придирчиво проверял по пыльным полосам и присохшей грязи, так ли лежит разлохмаченный лист. Как предъявили вернувшемуся повару свежечищенный картофель. Как наскоро пообедали, а потом мыли посуду за всем лагерем. А после тщательно отскребали котлы. И до ужина. И после него. Повар больше никуда не отлучался, и мы работали в каком-то молчаливом отупении, перебрасываясь ничего не значащими фразами. Впрочем, мне не хотелось ни с кем говорить. Я думал о тёмной громаде, преследующей меня последние дни.
– - Ты, слышь, далеко не убегай, -- притормозил меня Жорыч, догрызающий оставшуюся от завтрака горбушку.
– - Саныч с Палычем хозяйство глядят. А нас пацаны зовут. Судить будем.
– - Чего судить?
– - секунду назад я мучительно придумывал отмазку, по которой меня никто не имел права искать до обеда, но сейчас вдруг стало интересно.
– - Да так, чаму одного, -- пожал плечами Жорыч.
– - Пацаны сказали, в соседнюю палату приходить.
Мы подбирались к аллее. Жорыч вышагивал рядом и ныл:
– - Вот чо за хавчик? Утром каша. Вечером каша. На обед суп постный и пюре с котлетой из хлеба. Ну, или с курицей, а у курицы этой рост -- дециметр, а из мяса лишь кости.
Он печально вздохнул, а я вспомнил, как недавно хрустели кости несчастной курицы под мощными зубами Жорыча.
– - Мясо хочу, -- загундосил он в продолжение.
– - Полцарства за банку тушёнки!
Но полцарства не было ни у него, ни у меня.
У крыльца нас чуть не сбил с ног белобрысенький. Он вылетел из своей палаты лёгким мячиком. Растрёпанный. Взъерошенный. Похожий на одуванчик, готовый вот-вот распрощаться со своими пушистыми семенами-парашютиками.
Но за ним выскочили его два шустрых соседа по палате, ухватили за плечи и утянули обратно.
– - Светлого видал?
– - спросил Жорыч.
– - Его судить и будем.
– - За что?
– - недоумевающе уточнил я.
– - А я знаю?
– - пожал плечами Жорыч.
– - Есть, значит, за что. Раз зовут. Да ты не тормози. Ступай в палату, что ли.
Я не тормозил, но почему-то стало тоскливо.
Казалось, что без старшего отряда лагерь опустел. Но нет, кроме четвёрки из нашей палаты, в соседнюю набилось достаточно народа. Хозяевами тут чувствовала себя пара, с которой мы столкнулись у входа. Неделя прошла, а имени одного я так и не узнал. Второго пацаны звали Санчес. И Санчес этот знатно рубился в футбол. У меня аж живот заболел, когда я вспомнил, как Санчес пинком запулил мне под дых тяжеленный баскетбольный мячище. Я тогда стоял на воротах. А после удара уже лежал. За воротами. Хватая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Парни даже игру бросили, сгрудились возле. И Санчес впереди. Я не злился на него. Он не со зла так саданул же. Просто гол мечтал забить покрасившее. А тут вратарь на пути.
Белобрысый, заработавший прозвище "Крысь", хоть и жил в этой же палате, а топтался на месте, что щенок приблудный. Неуютно ему было. Неудобно. Хотелось ему исчезнуть. А народ оглядывал его, будто экспонат музейный, о котором сейчас чего-нибудь занятное трещать начнёт экскурсоводша очкастая.
– - Чуваки?
– -
– - Чо собрались-то?
Брезгливо подцепив носком кроссовки разлохмаченный, будто обгрызенный угол дверцы, Санчес распахнул тумбочку, явив её неприглядное содержание. Как Жорыч старательно заполнял деревянный ящик со скрипучей дверцей возле своей кровати жратвой и прочими вкусными ништяками, так эту тумбочку под завязку забили потрёпанной одёжкой отвратного вида. Но хуже всего была странная вонь, немного защипавшая чуткие ноздри, когда я переступил порог палаты. Сейчас она в них вонзилась двумя саморезами. Здесь гниль смешивалась с затхлостью, пропитанной грязью давно нестиранного белья.
И вдруг я понял, что за знакомый запах ловил я от Крыся. Это был въедливый, ничем неистребимый аромат сэконд-хэнда. Я познакомился с ним год назад. Не знаю, что занесло меня в корпуса обанкротившегося завода, цеха которого заполонили тонны застиранного шмотья, но я не менее часа блуждал по громадным пространствам. Гулкие шаги по бетонному полу. Окна, заросшие пылью, едва пропускали свет, становящийся жёлтым и тусклым. Бескрайние шеренги стоек, на которых, прижавшись друг к другу, висели тысячи рубашек, штанов, футболок и юбок. Зрелище абсолютно не походило на магазин. Всё напоминало гигантскую раздевалку неведомой школы, поголовье которой, переодевшись, умчалось в спортивке на физкультуру. А обычные вещи остались висеть, дожидаясь возвращения хозяев с затянувшегося урока. Вот только непривычный запах смердил. Особенный запах. Такой, что встретишь только в развалах сэконд-хэнда.
– - Вот чо, кенты, -- вопросил неизвестный мне обитатель палаты.
– - Как жить, когда такой срач кругом? Вам чо. Вышли, проветрились, носяры прочистили и думать забыли. А тут, в вонище такой, заснуть невозможно. Голову ломит постоянно.
– - Э, Крысь, -- спросил тот же внушительный бас позади меня.
– - На что тебе это шмотьё сдалось?
– - Это вещи, -- пискливо пояснил Крысь.
– - Я их домой увезу. Мы их продадим потом.
– - Это ж со свалки, верняк, -- заметил кто-то.
– - Ну и что?
– - удивился Крысь.
– - На свалке много дельного выискать можно. Народ сам не знает, что выкидывает. Я провод медный там беру. Детали разные. Латунь тоже ценится. А одёжку на кило можно в сэконды сдавать. Дают мало, конечно, но когда центнер наберёшь, уже денежка. А тут по округе много бесхозной байды разбросано...
Он замолчал, словно недоумевал, почему собравшиеся не видят очевидной пользы от его находок. Он не понимал, почему нельзя хранить их в тумбочке, если в сумме эта кипа тянула на неплохую для мальчишки сумму.
Народ осматривал гору тряпья, разбавленную далеко не новой обувью. Любой из нас понимал, что это явный зашквар.
– - Знаешь, что херовее всего, -- доверительно шепнул Кабанец.
– - Кроссачи-то белые явно Гохины. Я их в первый день углядел. Новьё. Только на правой нос немного ободран. И у этих всё точно так же. Захочешь -- другую такую царапину нарочно не поставишь.
Я смотрел на носок сиротливо опрокинутой кроссовки, где белую кожу разрывал зигзаг, чем-то напоминающий лохматую молнию. Я думал о Гохе. Не мог же он почапать домой без кроссовок. Если, конечно, вообще сбежал. Но скажи Санычу, ответом будет: "А почему ты решил, что у него не было запасной обуви?" И я не мог доказать обратное. В гохин шмотник я не заглядывал, а туда и две пары обувки могли упихнуть.
– - Ну чё, ребя, -- спросил Санчес.
– - Делать-то с этим чмырём чо-то надо.
"Его будут бить, -- грустно подумал я о Крысе.
– - Даже не ради перевоспитания. А просто скучно всё до такой степени, что день-другой, и тут гладиаторские бои начнутся. А пока бить будут тех, кто на бои не годится. Причину найдут. Хотя для этого Крыся и причины искать не надо. Мусорщика гонят отовсюду".