Ван Вэй Тикет
Шрифт:
– - Ну-ка, не дрейфь, -- пихнул его я.
Килька бессильно отвалил челюсть, но не издал ни звука, только ткнул пальцем куда-то по диагонали. Я понял его без слов. Выход из корпуса только через коридор. А в коридоре сейчас невесть кто невесть зачем. Но для мальчишек выходом служит не только дверь, а любая щель и любое отверстие.
– - В окно вылезем, -- прошептал я, с шевелящимися волосами прислушиваясь к приближающимся шагам.
– - Только ступай тихо. На носочках.
Полностью бесшумно идти не получалось. Половицы поскрипывали. Но в общей череде таинственных звуков,
К подоконнику ржавой иголкой пришпилили бумажный лист. Я впивался взглядом в пол, поэтому раньше его не замечал. "Ещё одно письмо?
– - мелькнула суматошная мыслишка и сразу была вытолкнута продолжением.
– - А что, если это другой обрывок письма? Того, что я не дочитал!"
– - Можно, я первый?
– - заскулил Килька, и я даже не успел взглянуть на лист. Просто отодрал его, а потом пропустил Кильку вперёд. И стоял, сжавшись, представляя, как неведомая тварь вцепляется мне в спину. Но не мог повернуться, чтобы отважно глядеть в проём, ожидая появления того, чьи шаги приближались к нашему укрытию. Просто смотрел, как Килька, пыхтя, переваливается через подоконник и мешком валится в траву. А после одним прыжком я вылетел из корпуса, пружинисто приземлившись.
Не сговариваясь, мы сдвинулись к углу и юркнули за него, замерев на самой середине стены. Теперь неведомая тварь если и выглянет в окно, то нас не заметит. А если появится из-за угла, успеем дать дёру.
Я прислушался. Тишина. Ветер шумит. Листья шуршат. Травы колышутся. А из корпуса ни звука. И коварных шагов не слыхать. Не дрожи Килька, как лист осиновый, я бы вообще подумал, что шаги мне там, в корпусе, причудились.
– - Рванём к столовке, а?
– - шёпотом упрашивал Килька.
– - Погодь чуть, -- замоталась моя голова.
– - Так увидят нас, бегущих. Выждать надо. Не случится ничего, двинем потихоньку. Мол, гуляем по округе, а корпус этот просто по пути подвернулся. На-ка вот, глянь, чего с подоконника уцепил.
Я развернул смятую от волнения находку.
"Работа на конкурс ГОСТИ НАШЕГО ЛАГЕРЯ", -- надпись печатными буквами занимала верхний край листа.
На правой половине листа квадрат, увенчанный приплюснутым треугольником, являл нам просторный дом с невысокой крышей. В доме стоял стол. Вокруг него сидели дети. Все парни -- в рубашках и брюках. Нарисовано по-детски. Всё в плоскости. Головы -- шары. Волосы -- солома. Глаза -- точки. Носы -- закорючка угловатая. Не улыбается никто. У всех рты палочкой. Или дугой опущенной, как у смайла расстроенного.
Левую половину занимала лохматая гора, подбирающаяся к крыльцу. Чудище походило на злобного медведя или гориллу. Но почему-то его схожесть с горой никак меня не покидала. До первой ступеньки оставалось немного -- шага три. У горы были мощная пара мохнатых ног. И две руки, поросшие густой чёрной шерстью. А ещё огромные круглые глаза, закрашенные ярким золотисто-жёлтым цветом.
Все дети смотрели в сторону двери, от которой ниспадало крыльцо.
– - Я знаю, кого тут нарисовали, -- Килька осторожно, мягким касанием
Туда, где неведомый живописец изобразил лохматого великана.
В тот же миг на нас упала длинная тень, а плечо моё придавила тяжеленная ручища.
Ноги стали ватными, коленки подогнулись, и если бы не надо было держать фасон перед Килькой, который тоже побледнел, что сугроб январский, я бы сел от ужаса. А так ничего, устоял, даже взгляд скосил, ожидая увидеть то ли пасть, готовую захавать меня по самые кроссачи, то ли угрюмое лесное существо, о котором упомянул Килька.
Но надо мной навис не лохматый житель дремучей чащобы, а вполне себе привычный Сан Саныч.
– - Кто разрешил здесь шариться?
– - спросил он, пытливо посверливая меня взором.
На Кильку даже не взглянул, будто разом определил, что маршрут сюда -- моя задумка.
– - Ефим Павлович, -- честно сказал я.
– - В первый же вечер у него спрашиваю, мол, запрещено ведь сюда лазать. А он такой, чего же запрещено? Сломаешь шею в развалинах, нам же забот меньше.
Ужас отхлынул помаленьку, и я стою довольный весь такой: уел вожатого.
– - Так ведь не сломал шею-то, -- на полном серьёзе обратил внимание Сан Саныч.
– - Остались с тобой заботы.
Он ловко повернул меня к себе и обыскал карманы столь быстро, что я даже не успел опомниться и воспротивиться. Мелочь и всяческие вещички Сан Саныч сбросил мне под ноги, а вот чужой рисуночек цепанул.
Расправил его. Полюбовался. Хмыкнул. А потом достал зажигалку и спалил.
– - Зачем же?
– - прошептал я, глядя, как оранжевый язык огня танцует по творчеству неведомого живописца.
– - Меньше знаешь, крепче спишь, -- пояснил вожатый.
И противный чёртик снова запрыгал во мне, подталкивая к неприкрытому нахальству.
– - Так я же знаю теперь, -- въедливо процедил я, -- а спать буду крепко.
– - Можешь не проснуться, -- хмуро поставил точку Сан Саныч.
А после широченными шагами утопал обратно, в места обитаемые.
Мы остались стоять близ заброшенного корпуса.
– - Ну, чё, -- проворчал я.
– - Как тебе наш робот? Похож на инопланетянина? Может, надо было его по ноге садануть? Звон металла его бы и выдал.
Колька не расположен был шутить и мой юмор не понял.
– - Я думал, он нас сейчас в шею отсюда погонит, -- тихо сказал он.
– - Чует Саныч, что дельного ничего мы тут больше не отыщем, -- подбил я невесёлый итог.
– - А листок?
– - не утерпел Килька.
– - А нет теперь никакого листка, -- пожал я плечами.
– - Но мы-то видели!
– - Видели, конечно, -- мысленно я соотносил нарисованное чудище с громадной массой, что незримо возникала то тут, то там вблизи меня, но Кильке рассказывать не хотелось. Он и так напуган выше крыши. Скажи я ему, что видел ночью великана с конкурсного рисунка, а в свидетели позову Кабанца, ему вообще поплохеет. Хотя слова "Меньше знаешь, крепче спишь" сказали в мой адрес, но сильнее они относились к Кильке. А мне не хотелось дарить кому-то бессонные ночи.