Ван Вэй Тикет
Шрифт:
Я люблю, когда под рукой всё. Рядом. Повернулся и взял.
И никогда не пойму, почему уйму полезных вещей надо распихивать по дальним полочкам и ящичкам. Или вообще в кладовку переть. Они мне здесь нужны. Нравится вещи по кладовкам прятать, суйте туда своё барахло. А моё на столе должно лежать. Чтобы не искать. Чтобы время экономить. Уши-то прожужжали, что время экономить надо. А сами...
Но маманя считала иначе.
И в этот день она просто сбросила всё моё со стола на пол. Разбирайся, мол, если по-хорошему порядок наводить не хочешь. Да и пыль протри. Пыли накопилось, дышать
И дверь балконную нараспашку. Пусть проветривается.
Я чуть не реву от злости. Бесит меня всё. Головой об стену долбанулся бы. Сижу на полу, разбираю сброшенное имущество. А сквозит, словно ветер напрямую с Северного Полюса дует. Или с Южного. На Южном-то холоднее. Мерзко так дует, словно по нервам едет и леденит.
Не выдержал я, вскочил, дверь балконную захлопнул. И в кресло свалился. "Когда, -- думаю, -- закончится мучение это? Когда наступит благословенное время, в которое никто мне указывать не станет, как жить надо?!"
Горюю, а краем уха стук ловлю.
Странно, дома и стук какой-то. И ведь не от входной двери. Будто ветка в окно долбится.
Уже после дотумкал: не в окно, в балконное стекло стучат.
Смотрю, а там мама. Видимо, взять что-то надо было, выскочила в одном халате. А я, не разобравшись, дверь-то и закрыл. А там, снаружи, ручки нет, чтобы открыть. Вот она и стучит.
Я поднялся с кресла, и вдруг словно ступор на меня нашёл. Злоба какая-то немереная. "Вот помёрзни, -- ворочается в мозгу.
– - Подумай, надо ли чужие вещи на пол ронять, заботясь о порядке. Я ведь могу дверь открыть. А могу и не открыть".
А ей холодно там. Стучит жалобно.
Открывать надо! А ступор никак не кончается. Будто наказать следует. Не меня, а её наказать.
Стоим и смотрим через стекло друг на друга. Мои руки безвольно обвисли, а она, как дятел, стучит согнутым указательным пальцем. Мне и жалко её! И злость не проходит.
Не помню уже, как кинулся, как дверь распахнул. Помню, что на ресницах у неё снежинки были. И вдруг сразу растаяли. Я испуганно с дороги сдвинулся. Она мимо шагнула, посмотрела горестно и на кухню ушла. Ничего не сказала.
Вот тогда тоже покалывало. Тоже успокоиться не мог.
А потом забылось как-то. Снова всё побежало, будто и не происходило ничего. Будто не мёрзла она там, в плену балкона. А я не стоял и не смотрел, ничего не предпринимая.
Рассказала ли она отцу об этом? Я не спрашивал. Я постарался выкинуть из головы этот случай странный. Словно его и не было. Но серьёзно меня тогда кололо.
Серьёзнее, чем сейчас. Намного, намного серьёзнее.
Ломая ветки, я пёр через чащу напролом с максимально возможность скоростью. Боялся, что Крысь таки увяжется за мной, вот и гнал, чтобы он отстал гарантированно. А обернуться, чтобы проверить, плетётся он за мной или нет, побаивался. Обернусь, а он взгляд за разрешение примет. Тогда не отвяжешься. Но, отгоняя мысли о возможном преследовании, я не следил за обстановкой и навредил сам себе. Очень скоро я сообразил, что потерял ориентиры и топаю в неведомом направлении. А лес лишь густеет.
"В давние времена устраивал он пристанище в глухомани, но так, чтобы селения неподалёку были", -- вспомнилась
А ноги как-то медленнее шагать стали. Бодрость утратили. И я приглядываться начал к округе. Если вдруг пещеру какую мрачную замечу -- туда не соваться. Сейчас не до подвигов. Сейчас появляется возможность достучаться если не до небес, то до мира привычного и безопасного. А всё потому, что есть у меня заряженная мобила.
Солнце придавало тёмным верхушкам деревьев мягкую сочность. Отбирало их у мрака. Возвращало исходную зелень. Только иногда оказывались они в тени облаков. Я задрал голову, но облаков не увидел. Бескрайнее покрывало неба, которое не мог заслонить и густой лес, а по нему нестерпимо огненный шар солнца катится.
Тогда что за тени плывут по деревьям?
Я присмотрелся, и мне показалось, что это призрачные невесомые создания. Крылатые. Будто драконы или птицы диковинные. Вернее, их форма неуловимо менялась, как у облаков. Вот только не облака это.
"Тот пацан не исчезает бесследно, нет, -- снова ожили во мне слова Кильки.
– - Он в лесного духа превращается. Словно ветер, он летит по округе. Словно тень, он скользит на листве".
Неотрывно я таращился на странные тени, скользящие по верхушкам деревьев. Почему-то они меня ни капельки не страшили. Я словно улетал с ними. Я словно видел землю с высоты птичьего полёта. Не знаю, сколько прошло времени в этом разноцветном калейдоскопическом мороке. Но тени ускользнули, а я остался. Опустив взор с небес, я зашаркал по чащобе, стараясь сообразить, в какой же стороне находится нужная местность.
Через четверть часа я выбрался на открытое пространство. Травы кое-где разрывались зелёными облаками невысоких кустов. Если и был шанс поймать сигнал, то лишь в одном месте. К западу череда пологих холмов уводила к одному высокому. И если склоны остальных возвышенностей густо заросли разномастными хвойными деревьями, то вершину этого украшала единственная ель. Суровая. Почти чёрная. Длиннющая, сравнимая если не с телебашней, то с вышкой мобильной связи.
Сравнивать её с новогодней ёлкой я не стал. Одень свирепого дикаря в парадную военную форму, всё равно не получишь портрет бравого генерала.
Сто метров по беговой дорожке рекордсмен пробегает за десять секунд. Но если эти сто метров уходят в высоту, то на преодолении их придётся потратить даже не минуты, а часы. Время таяло, а я лез, обхватывая ногами толстый ствол и чувствуя, как неласково вонзается в ладони чешуя коры. Где-то сбоку, на длинной ветке, я разглядел яркую каплю рыжины. "Белка", -- губы сложились улыбкой. Маленький зверёк не шевелился, будто не видел меня. Будто заснул, замерев где-то на границе дня и сумерек. А за ней в небесах проявился серебряный поднос почти полной луны. Будто даже и не луна вовсе, а неопознанный летающий объект разворачивался в манёвре да так и замер ни кругом, ни эллипсом. В голове застучали чёткие строчки: