Вариант Юг
Шрифт:
– Да, - одновременно ответили Котов и Каманина.
На этом разговор закончился. Матроса и девушку поселили в доходный дом на Гороховой улице, выдали им скудный продпаек, представили председателю Чрезвычайной Комиссии легендарному большевику Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому, худощавому человеку с горячечным блеском в глазах, и началось их обучение. Каждый день они приходили к Ксенофонтову, сначала в Смольный, а затем в дом бывшего градоначальника на все той же Гороховой улице. У него знакомились с новыми людьми, пламенными революционерами с огромным опытом за плечами, о многом с ними беседовали и сопровождали товарищей во всех поездках по Петрограду. Кроме того, они участвовали в допросах контрреволюционеров, посещали митинги, на которых выступал Ленин и другие большевики, и так учились.
Дни летели за днями, и месяц прошел совершенно
– Готово, - прерывая размышления Котова, сказала Наталья, которая сняла с печки кружки с кипятком.
– Жизнь наша корабляцкая, куда только судьбина не забрасывает, и какую только дрянь не приходится есть, - беря свой кусочек хлеба и кружку, усмехнулся Котов.
– А никто тебе не виноват, - подначила его подруга.
– Месячный паек за две недели стрескал, а теперь плачешься.
– Да ладно тебе...
Наталья по-доброму улыбнулась, и промолчала. Парень и девушка быстро перекусили, покинули квартиру, и направились в канцелярию Чрезвычайной Комиссии, которая с недавних пор находилась от них всего в ста пятидесяти метрах влево по улице. Город снова накрыла метель, тропинки вдоль стен домов заметало практически сразу, но люди упрямо пробивали их вновь и вновь, так как необходимо идти на работу. Жизнь продолжалась. И обсыпанные белыми наносами человеческие силуэты в надвинутых на глаза шапках и с поднятыми воротниками, будто призраки скользили в снежной пелене вдоль серых домов, битых витрин, разобранных на дрова дощатых заборов, и занесенных сугробами узких проулков.
Василий и Наталья вошли в канцелярию ВЧК. Как обычно, показали охране пропуска, и на входе поздоровались с молодыми чекистами из провинции, с которыми пересекались на митингах или в Бутырской тюрьме. После чего направились к Ксенофонтову, который все время их пребывания в Петрограде продолжал оставаться куратором севастопольцев.
Иван Ксенофонтович встретил молодежь в своем кабинете, увидел смеющиеся и счастливые лица парня и девушки, и тоже улыбнулся. Однако он быстро собрался, и перешел к делу:
– Итак, молодые люди. Более держать вас в Петрограде мы не можем, так что собирайтесь. Сегодня вы отбываете на юг как настоящие чекисты, которые облечены доверием партии большевиков.
– Наконец-то, - вырвалось у Котова.
– Вот твой мандат и предписание, - Ксенофонтов протянул Василию пару листов бумаги, а затем повернулся к Каманиной и отдал два таких же ей, - это твои документы.
– А разве у нас не одно предписание на двоих?
– удивился матрос.
– Нет. Пока вы будете работать в разных местах. Товарищ Каманина отправляется в станицу Каменскую на Дону, а ты Котов на Украину, в город Екатеринослав.
Матрос хотел вскипеть гневными словами. Однако он посмотрел на Ксенофонтова и решил с ним не спорить - это было опасно, и вместо протестов или возмущенных криков, Василий четко ответил:
– Все понял.
Чекист заметил сдержанность Котова, удовлетворенно качнул головой, и добавил:
– Поездка в Екатеринослав временная, а не назначение на постоянной основе, так что скоро встретитесь.
– Каковы наши задачи?
– спросила Наталья.
– Выполнять приказы революционных командиров. Вылавливать контрреволюционеров, карать изменников и предателей, и
Ксенофонтов пожал свежеиспеченным чекистам руки, и они покинули канцелярию ВЧК, а спустя четыре часа, собрав свои нехитрые пожитки в квартире на Гороховой, они отправились на вокзал, и сели в эшелон, который вез на юг революционных солдат. До Харькова они могли добраться вместе, а дальше пути моряка и его подруги расходились. Ему предстояло своими глазами посмотреть на то, что происходит в Екатеринославе, откуда идет противоречивая информация, и составить о сложившемся положении дел докладную записку на имя товарища Дзержинского. А Наталья откомандировывалась обратно в 1-й Черноморский революционный отряд, который после разгрома татарских самостийников в Крыму, пополнившись севастопольскими матросами, снова собирался выступить против Каледина и Корнилова.
Новочеркасск. Январь 1918 года.
После того как мы с Мишкой записались в отряд к Чернецову, в гостеприимный дом Зуева решили больше не возвращаться. Благо, лошади наши были у здания Офицерского Собрания, оружие при нас, а вещей много не надо. Поэтому мы попрощались с Яковом, который уезжал домой, передали приветы родным и вместе с партизанами отправились в казарму Новочеркасского юнкерского училища, где временно они были расквартированы.
В тот памятный вечер девятого января, из восьми сотен присутствующих на сборе офицеров в отряд храброго и лихого есаула записалось полторы сотни. Сказать нечего, на порыве люди подписи ставили и, забегая вперед, скажу, что на следующий вечер, перед отбытием к месту ведения боевых действий, в расположение подразделения явилось только тридцать бойцов. Остальные растворились среди гражданского населения. Такие вот дела. Такой вот патриотизм. Такая вот офицерская честь. Парадокс, однако. В двух городах, Ростове и Новочеркасске, находится от восьми до двенадцати тысяч офицеров, а воюют сплошь и рядом мальчишки, вроде моего младшего брата Мишки. Да, что он. Позже случалось, что и двенадцатилетних ребятишек в строю некоторых партизанских отрядов наблюдал. Кто бы раньше что-то подобное рассказал, не поверил бы, а теперь время такое, что и небывалое бывает.
Поздним морозным вечером, обиходив своих лошадей и поставив их в конюшню, мы с младшим братом находились в общежитии отряда. Длинный и полутемный коридор с обшарпанными стенами и облупившейся шпаклевкой. С одной стороны ряды коек, а с другой свободное пространство. Взрослых людей почти нет, вокруг только молодняк. Везде раскиданы книги, винтовки, подсумки, одежда и сапоги, а проход загромождают ящики с патронами.
Шум и гам. Кто-то постоянно передвигается и о чем-то разговаривает. Смеются молодые голоса, а под керосиновыми лампами в углу несколько человек производят чистку винтовок.
«Вот это я вступил в партизаны, - мелькнула у меня тогда мысль.
– И как все эти дети будут воевать? Помоги нам Боже!».
Впрочем, как показала жизнь и дальнейшие события, этим мальчишкам не хватало военной выучки и опыта, а в остальном они показали себя очень хорошо. В бою молодые партизаны не трусили, в трудную минуту не унывали и всегда были готовы идти за своим командиром в любое огневое пекло. А больше всего меня удивляло, что вся партизанская молодежь, юнкера, семинаристы, гимназисты и кадеты, как правило, толком и не понимали, ради чего рискует жизнями и за что воюют. Они плевать хотели политику, но чувствовали, что так правильно, что именно так должны поступить. Мальчишки делили мир просто и ясно. Это белое, и оно хорошее. А это красное, и оно плохое. Они видели слабость старших товарищей, братьев и отцов, которые не могли встать против той чумы, что волнами накатывала на нас. И они вставали вместо них, шли в первые ряды и умирали на вражеских штыках. Однако умирали эти мальчишки не зря, так как именно их жизни выкупили драгоценное для Белой Гвардии и казачества время. Другое дело, как этим временем воспользуются генералы, и будут ли их поступки соответствовать делам юных партизан. Вот в чем вопрос. Но это все будет потом. А пока подъесаул Черноморец и его чрезмерно горячий брат прибыли к месту дислокации партизанского отряда.