Варламов
Шрифт:
ряжения, щедрая одаренность обросли легендами, кажутся те¬
перь сказочными. Да ведь сказочной была его известность и при
жизни. Портреты его печатались во многих тысячах на табач¬
ных пачках, обертках конфет, на жестяных банках с леденцами,
на страницах детских книжек «Раскрась сам». Такого ни с кем
еще не случалось.
Любил называть себя лицедеем, а не актером. И лицедейство
было для него не занятием ради жизни, а единственным
на жизнь, призванием и назначением отроду. И театр — не хра¬
мом, а мастерской, где работал, радовался делу, находил приволье
и покой.
Вне театра не было у него ровно никаких влечений и привя¬
занностей, ни семьи, ни забот. Жил только в репетиционном
зале да на сцене, входя в чужую жизнь и сделав ее своею. Все
остальное время — скука и тягомотина, пусто и зябко. Театр —
то, с чем утром встал и на ночь лег. Театр —слава и держава.
Случалось, обделяли ролями, давали не то, чего добивался.
Думаете, обижался, воспринимал драматически? Нет, не в том
жанре жил! Мечтал о короле Лире, а приходилось играть черт
те что — дурашливые водевили. Ворчал себе под нос, но утешал¬
ся скоро: ведь водевиль — не гиль... И куролесил напропалую,
разогнав пустяковую роль в такое самодвижение, что нет-нет
да и возникал на сцене вовсе не заложенный в литературном со¬
чинении емкий образ. Но бывало и тратился на несусветную че¬
пуху.
Всегда стоял в стороне от суеты закулисных ссор и непри¬
стойной возни вокруг лакомого пирога славы. Но и в стороне от
гражданских бурь времени, в глухом и блаженном неведении
о том, что там, какой век на дворе?..
Це был он ни особенно умен, ни хорош собою, ни знатен
родом. А дружбы с ним искали надменные столичные с.ановники
и именитые ценители искусства. Слали ему благодарные записки
и корзины цветов холеные светские гордячки и дебелые супруж¬
ницы гостинодворских купцов. Знались с ним великие русские
писатели и исходили тоскливой завистью сценические красавцы —
«первые любовники». До боли отбивали себе ладони непокорные
властям, смелые и независимые в суждениях, вольнодумные сту¬
денты и понаторевшие в искусстве Мельпомены театралы, кото¬
рых уж, кажется, ничем не проймешь.
Всех влекло к нему только одно — неоспоримый, блистатель¬
ный талант. Всех привораживал и всем казался этот талант
неразменной монетой, бездонным ключом. Не понимал сам, что
он — большой, необыкновенный актер, но понимали это все.
Находились люди — и не восторженного десятка, — что почи¬
тали
«Первейший комический актер нашего времени» — писали о
нем. И сокрушались: «Мог бы встать в один ряд с величайшими
трагическими актерами века, если бы не тупоголовое театральное
начальство».
В наше время считался бы еще совсем молодым” артистом,
когда сыграл роль Болынинцова в «Месяце в деревне». Испол¬
нительница главной роли в этом спектакле, всегда ревнивая к
чужому успеху Мария Гавриловна Савина, привела автора за
кулисы, знакомить «с нашим Большинцовым».
— Вы его не знаете, — говорила она, — всего четыре года в
театре.
Иван Сергеевич Тургенев обнял «Болынинцова», поцеловал
его и сказал:
— Я никак не думал, не мечтал, что из этой роли можно сде¬
лать так много. Если бы я мог представить себе, до какой сте¬
пени простирается искусство актера, то, наверно, обратил бы
больше внимания на эту роль, дал бы вам больше материа¬
ла. А то ведь одна канва, а вы такой чудесный узор вышили по
ней!
И посмотрел на него, ласково улыбаясь, пожелал доброго
пути на сценическом поприще.
С лихвою сбылось эго пожелание. С тех пор только и видел
что ласковые улыбки: друзей и незнакомцев, господ и слуг. Не
было у него врагов, бранчливых критиканов и недоброжелателей.
И когда умер в 1915 году, вся Россия скорбела по нему, все
газеты откликнулись на его смерть. И появилась, например, в да¬
леком от столицы Владикавказе, на страницах газеты «Терек»
статья за подписью «С. К.».
В статье говорится о нем как о «корифее русской сцены», об
«огромном его даровании», редком, недюжинном, могучем талан¬
те, «исключительной по своему значению его работе» и особенно
о том, что он «не замкнулся на Александрийской сцене. Свои
лучшие вещи он показал почти всей России, совершая многочис¬
ленные поездки по провинции, и, кажется, нет города, который
не знал бы его».
«С. К.» — Сергей Миронович Киров.
От Тургенева до Кирова! В одной жизни, кажется, умести¬
лись два века. Счастливая жизнь!
Он так и сказал о себе репортеру «Петербургской газеты» на
другой день после того, как театральная общественность громко
отпраздновала тридцатипятилетие его сценической деятельности:
— Я счастлив... Самое высокое чувство — это чувство удовле¬
творения, которого до сих пор я не знал, не испытывал.