Варламов
Шрифт:
Бубнов, всегда занятый, подолгу молчит, но у Толубеева и молча¬
ние содержательно. Не отчужден от обитателей дна, а погружен
в себя. Значит, — есть во что погрузиться — глубокий внутренний
мир. Бубнов не открывает его, а Толубеев то взглядом, то сторон¬
ним словом дает разгадку нелегкой духовной жизни замкнутого,
сумрачного, немногоречивого человека.
И когда вдруг пустившийся в гульбу хмельной Бубнов требует
всеобщей доброты,
откуда нахлынувшей удали, отчаянного благодушия, радостного
упоения жизнью! Под лихую плясовую Алешкиной гармошки он
начинает танцевать... Да танец ли это? Может быть, неудержимая
потребность человека дать волю своей живой, вечно подавленной
душе, выплеснуть наружу кипение нерастраченных сил?
Толубеев неуклюже топочет ногами, беспорядочно размахи¬
вает руками, подпрыгивает, приседает, подбадривает себя уха¬
ньем и гиканьем, пляшет все быстрее, быстрее, до изнеможения,
пока не свалится без сил.
В пьесе Горького ничего не сказано о возможности такой буб-
новской пляски. Ее придумал, увидел Толубеев, сделал ее кровно
бубновской... Случалось, не чувствуя себя достаточно здоровым,
Толубеев не решался пускаться в пляс. Но все равно, танцевал
сидя на месте, ступнями ног, плечами, локтями, кистями рук. Сло¬
вом, по-варламовски!
«На дне» ставилась во многих театрах, у нас и за рубежом.
Имеет большую сценическую традицию. У нескольких поколений
остался в памяти классический спектакль Московского Художе¬
ственного театра. Со Станиславским в роли Сатина, Москвиным —
Лукой, Качаловым в роли Барона... Но сразу и не припомнишь,
кто играл в этом великолепном спектакле Бубнова? И как играл?
А Толубеева не позабыть! Никогда, ни в одной постановке «На
дне» не было такого Бубнова. Роль, которая считалась второсте¬
пенной, стала у него одной из главных в спектакле. Толубеев от¬
крыл Бубнова как бы заново.
И это тоже по-варламовски!
Можно увидеть варламовское и в том, как играет Борис Ли¬
ванов роль Ноздрева в «Мертвых душах» (по поэме Н. Гоголя,
спектакль МХАТа).
Бессовестный враль и хвастун, прохиндей, бурбон, кутила,
озорник, готовый насолить без разбора кому попало, раяладить
дело, раздружить приятелей, расстроить свадьбу. И ведь не по
злобе, а бесшабашности дрянной натуры, по дури неуемной. Боль¬
шой, шумный, видный из себя, «очень хорош для живописца»,—
говорит о нем Гоголь. И для актера, который обладает редким да¬
ром сценической живописи.
Ливанов
ко, размашисто, актерски щедро, идя изнутри образа и с совер¬
шенной верой в правду этого неугомонного, взбалмошного харак¬
тера. Как сочно и вкусно хохочет, кричит, бранится!
— А ты, братец, фетюк! — зятю своему Мижуеву.
— И ты, любезный, фетюк! — Чичикову.
С каким азартом сражается с Чичиковым в шашки. Разохо¬
тился — не остановишь.
— Бей его! Бей справа! Заходи! — кричит, что ротный коман¬
дир на поле боя.
Смотришь спектакль «Мертвые души», и не видишь артиста
Ливанова, вроде бы и нет его, — на сцене сам Ноздрев! Роль не
делается напоказ, а живется в истине. Все, до малейших подроб¬
ностей поведения — доподлинно этого человека, его тон, голос,
жест. Будто поглотил Ноздрев артиста Ливанова... А на деле —
наоборот: это Ливанов освоил всего Ноздрева, взял себе его душу
и шкуру.
То свободное и безраздельное состояние актера в роли, которое
свойственно Ливанову в Ноздреве, не назвать иначе, как варла-
мовским.
Посмотрите Михаила Яншина в роли отставного адвоката
Маргаритова («Поздняя любовь» „А. Островского, спектакль
МХАТа).
Варламов играл в этой пьесе, но другую роль — купца Дород-
нова, А Маргаритов — роль трудная, одна из тех, которые на
театре прозываются «голубыми», — вся на поверхности. При пер¬
вой постановке пьесы на Александрийской сцене (1874) артист
Бурдин начисто провалил эту роль.
И, сказать правду, — «Поздняя любовь» теперь уже не из луч¬
ших спектаклей на сцене МХАТа: расшатался, поистратился со
временем. Но по-варламовски не стареет эта роль у Яншина, от¬
того что как будто ровно ничего не играет, а пребывает на сцене
Маргаритовым, в обстоятельствах его жизни, его заботами живет
и обидами, его радостью и правдой.
В волчьей стае людей, которые грызут друг друга, хитрят на
свою пользу, воруют, обманывают; в кругу, где все продажно и
ненадежно, — «сторона наша такая!»—чудом сохранил Марга¬
ритов в себе честность и порядочность. И сознает это, гордится
этим открыто, не стесняясь.
У Яншина старик Маргаритов благообразен и мил, но и сме¬
шон в своем праведном благодушии; не лишен духовного величия,
но и жалок ребячьей беспомощностью. Узнав, что дочь отдала
в неверные руки многотысячный вексель, доверенный ему, он,