Варрава

Фаррар Ф.

Теперь же, когда, наконец, настала наиболее удобная минута для такой мести, Юния очень усердно занялась изобретением наилучшего способа привести ее в исполнение.

Но, признав бесполезным пускать в ход против Агриппины старые обвинения вроде того, что она продолжает оплакивать смерть Британника или разглашает недостойное обращение цезаря с Октавией, она придумала новое обвинение, много более опасного свойства, будто Агриппина задумала вступить в брак с Рубеллием Плавтом, который как и Нерон приходился по матери праправнуком причисленному к сонму богов императору Августу, и при его содействии низвергнуть Нерона с престола. Такой вымысел Силана сообщила в виде факта двум своим клиентам, внушив им при этом передать эту новость Атимету, вольноотпущеннику

тетки Нерона, Домиции, и близкому другу актера Париса, его бывшего товарища по рабству. И в самом деле, Атимет не замедлил пойти с этими интересными вестями к своему другу и тут же уговорил его немедленно отправиться к императору и открыть ему якобы замышлявшийся против него заговор.

Несмотря на поздний час, Парис, имевший во всякое время, благодаря дружбе к нему Нерона, свободный доступ во дворец, поспешил в этот же вечер к императору, которого застал в кругу обычных гостей, и был приветствован как самим Нероном, так и его друзьями, уже заметно разгоряченными застольными возлияниями, шумными криками радости.

— Вот отлично поступил, что пришел, — воскликнул Нерон, — одного тебя и недоставало нам для полного веселья. Подойди сюда поближе и ранее всего осуши этот кубок наилучшего фалернского вина, а потом ты нас потешишь каким-либо лицедейством, достойным таланта такого великого артиста, как ты. Но что вижу я!

Ты Парис ли это? Что значит эта плачевная физиономия и эта темная одежда в беспорядке? Говори, что случилось?

— Страшное, ужасное дело, — заливаясь слезами, проговорил искусный гистриои. — Разрешит ли цезарь открыть ему…

— Говори смелее, ничего не бойся, — сказал Нерон, приподнимаясь на локте из полулежачего своего положения. Уж не восстание ли легионов? Не бунт ли в преторианском лагере?

— Ни того, ни другого пока еще не случилось, — сказал Парис. — Но Августа — мать нашего обожаемого цезаря…

— Продолжай же! Говори скорее! Что ты медлишь! — встрепенулся Нерон и, заметив нерешительность своего любимца, нетерпеливо прикрикнул на него.

И ловкий фигляр со слезами на глазах стал повествовать, порой прерывая свою речь притворными рыданиями и недомолвками, таинственную историю вымышленного заговора. Так неожиданно напуганный Нерон пришел в совершенное исступление и, вскочив со своего ложа, стал в ярости шагать взад и вперед по триклиниуму и рвать на себе волосы.

— Агриппина завтра же будет предана смерти, — бесновался он, — а также и этот несчастный Рубеллий Плавт. Скорее подать мне мои дощечки. Сейчас послать кому следует приказ о немедленном аресте злоумышленников. Послать за Бурром, впрочем, нет, Бурр креатура моей матери, ей обязан он своим возвышением и своею должностью префекта преторианского лагеря. Отныне должность эта будет вверена Туску. Бурр же будет предан казни. А теперь позвать ко мне Сенеку, да скорее: мешкать нельзя ни одной минуты.

И несмотря на довольно поздний час ночи, один из дежурных центурионов был моментально послан во главе небольшого отряда дворцовой стражи в палацо Сенеки, которого приход центуриона застал за чтением вслух жене своей, Паулине, и другу, Фабию Рустику, Платоновой «Республики».

Когда вошедший раб доложил Сенеке, что к нему из дворца явилось несколько преторианцев с приказанием от имени императора явиться ему во дворец, лицо Паулины, как и Фабия Рустика, покрылось смертной бледностью, да и сам Сенека, несмотря на усилия овладеть собою и скрыть охвативший его трепет, заметно дрожал всеми членами. Приказав рабу пригласить центуриона в кабинет, он сам сделал несколько шагов навстречу этому последнему и, после первого же приветствия, спросил его, напрасно силясь придать голосу равнодушно спокойный тон, не знает ли он, по какому случаю императору угодно было потребовать его к себе в этот поздний час ночи. Но на это центурион ответил, что ничего не знает, хотя прибавил тут же, что император, на сколько ему было известно, находится в очень встревоженном состоянии духа, и Сенека, надев свою тогу, поспешил во дворец. Как только он вступил в триклиниум, Нерон тотчас

же сообщил ему услышанное им от Париса. Сенека не совсем верил в действительность существования такого заговора, но так как, с другой стороны, он хорошо знал, что времена и в самом деле были такие, что ни за что ручаться нельзя было, то он постарался уговорить императора прежде всего послать за Бурром, отвечая ему своею жизнью за верность и преданность этого последнего. Через несколько времени явился и Бурр и в свою очередь выслушал очень внимательно рассказ о вымышленном Юнией Силаной заговоре.

— Предавать казни кого бы то ни было, не представив обвиненному права защиты и оправдания — дело вообще очень серьезное, — проговорил Бурр с присущей ему прямотой, — казнить же без суда августейшую особу и, вдобавок, родную мать цезаря — дело такое, что требует и того более строгого и всестороннего обсуждения.

— Но подумай хорошенько, ведь в жилах Рубелия Плавта течет кровь цезарей, а моя мать однако из тех женщин, которые способны ни перед чем не остановиться ради достижения власти.

— Думать мне нечего, — отрезал очень откровенно Бурр, — мое мнение сложилось, и изменять его я не буду.

Нерон сердито насупил брови, но Бурр не унижался и продолжал все в том же строго наставительном тоне:

— Ни прямых улик, ни настоящих обвинителей на лицо не имеется. Цезарь делает свои заключения со слов одного Париса, вольноотпущенника фамилии, враждебной Агриппине, и притом выслушав рассказ об этом заговоре в этот поздний час ночи, среди пьяной пирушки. Играть жизнью и судьбой даже простого гражданина так опрометчиво нельзя, а тем более драгоценною жизнью императрицы.

Охлажденный несколько тем спокойным и внушительным тоном, каким Бурр высказывал свои соображения и замечания, Нерон молчал, хотя и продолжал угрюмо хмуриться. Но Бурр, несомненно, не был расположен к уступкам.

— Пусть Цезарь уполномочит нас подвергнуть Августу строгому и обстоятельному допросу, и если при этом действительно обнаружится ее виновность в столь черном замысле, восставать против присуждения смертной казни мы тогда не будем.

А между тем император, страх которого к этому времени успел заметно уменьшиться, уже видимо начинал тяготиться этими разговорами и, наскоро отдав приказание немедленно оцепить дом, где жила Агриппина, отрядом легионариев, поспешил отпустить своих двух советников. На следующий день, рано поутру, Сенека и Бурр вместе с несколькими наиболее доверенными отпущенниками Нерона, которые в качестве шпионов должны были следить за каждым словом и жестом как обоих советников императора, так и его матери, явились к Агриппине и, передав все пункты сделанного на нее доноса, строгим тоном следователей потребовали от нее объяснения.

Но Агриппина, несмотря ни на нечаянность такого оскорбительного посещения, ни на чувство глубокого унижения, какое охватило ее при виде окружавших ее дом солдат, ни на минуту не смутилась духом и, как всегда, гордая и неустрашимая, предстала перед своими нежданными судьями со спокойно презрительным видом женщины, не только напрасно оскорбляемой, но и проникнутой глубоким сознанием полной неуязвимости в данном случае. Как Бурр, так и Сенека при ее появлении почтительно поднялись с мест, между тем как вольноотпущенники низко склонили перед ней головы. Но последних Агриппина не удостоила даже мимолетным взглядом и, опускаясь в богатое парадное кресло с позолотой и инкрустацией, слегка кивнула головой в сторону философа и префекта, приглашая их сесть.

— Настоящая аудиенция, по-видимому, сулит быть весьма серьезного и торжественного характера, — начала Агриппина с несколько презрительной усмешкой, — сам ведь император, как мне уже доложили, прислал сюда как вас, так и этих господ, и небрежно надменным жестом она указала на вольноотпущенников, для каких-то переговоров со мной. Что же желает от меня Нерон?

— Августа совсем права, действительно, мы явились сюда по делу величайшей важности, — очень сурово сказал Бурр, — мать цезаря обвиняется ни более ни менее, как в государственной измене.