Варрава
Шрифт:
— Разве и ты тоже из числа цезаревых рабов? Но каким же образом случилось, что я до сих пор ни разу не встречался с тобой?
— Нет, я принадлежу к фамилии рабов Педания Секунда, городского префекта. Но так как у него при его вилле нет рабской тюрьмы, и так как он в большой милости у Нерона, то ему ничего не стоило выхлопотать у императорского домоправителя разрешение поместить меня сюда.
— Да, но за что?
— За мой отказ исполнить одно его приказание, исполнить которое запрещала мне моя совесть. За такое непослушание он наказывал меня сперва и бичом, и плетью, не раз подвергал пыткам и даже грозил бросить в свои садки на съедение рыбам, но когда он убедился, что я остаюсь все также тверд в моем отказе, тогда он решился отправить меня сюда.
— А разве и в самом деле нет никакой возможности убежать из этой ужасной тюрьмы?
— Думаю, что ты и сам успел убедиться в бесполезности и тщетности всякой
— А подкупить кого следует разве нельзя?
— Этого я уж не знаю; впрочем, что касается меня, то я не стал бы этого делать, даже если бы у меня были деньги.
— Почему так?
— А потому, что я такого мнения, что Христос своими страданиями хотел научить нас безропотно покоряться и терпеливо переносить все, что ниспосылается свыше. Голод ли ниспосылает Он на меня — я стараюсь перенести его без ропота; низвергает ли меня с высоты — я мирюсь с своим падением, уверенный, что Он же, когда сочтет во благо для меня, и поднимет меня; а также и здесь в тюрьме, куда привела меня Его же святая воля, я твердо надеюсь, что Он не оставит меня Своей милостью и скоро вырвет отсюда.
И в самом деле, слова Гермаса вскоре оправдались. Заключение в остроге длилось сравнительно недолго. Педаний Секунд, знавший давно его за раба честного и вполне надежного, поостыв от гнева, поспешил вытребовать его к себе обратно и, по его возвращении, вернул ему прежнюю его должность.
А бедный Онезим все еще не переставал лелеять сладкую мечту о побеге и, убедившись, наконец, в невозможности придумать другого способа для осуществления задуманного, решился испытать действие подкупа. Очень дорожа золотой монетой, подаренной ему Октавией, он не истратил ее и даже ухитрился, хотя и не без труда, скрыть ее, зашив в рубец своей туники, от глаз тюремного надзирателя, и теперь, давно заметив некоторое расположение к себе в одном из помощников главного тюремного начальника, при первом же удобном случае предложил ему подарить золотой в обмен на клятвенное с его стороны обещание представить ему какую-либо возможность бежать из острога.
При таком неожиданном заключении молодого заключенного, Кротон — так звали тюремщика — в первую минуту словно испугался и, сурово взглянув на него, молча отошел. Но немного спустя, возвращаясь назад с обхода, он сам подошел к нему и, толкнув его в спину, шепотом проговорил:
— Ты не ошибся, мне действительно жаль тебя. Ты не такой, как все эти буяны и скоты. Побеги совершались и прежде, и всегда будут совершаться: большой беды от этого ни для кого нет. Господа же много расспрашивать на этот счет не очень-то любят.
— Я верю твоему слову, — сказал Онезим и, вытащив из-за туники свой золотой, сунул украдкой его тюремщику в руку.
Спустя дня два после этого, Кротон, войдя по обыкновению в камеру заключенных, чтобы, пересчитав, отправить их на дневную работу, как бы случайно задержал Онезима последним в камере и тут наскоро шепнул ему:
— Сегодня ночью не спи! Оба часовых, что находятся у дверей, будут пьяны. Вскоре после полуночи ты затей драку; сам же при этом старайся держаться как можно ближе к дверям, и когда часовые откроют их, чтобы узнать причину криков и шума, то ты как-нибудь ухитрись проскользнуть незаметным образом за дверь. Ручаться тебе, что такой план непременно удастся, я не могу, но это единственный способ, какой могу тебе предложить.
Онезим указал ему взглядом, полным отчаяния, на кандалы, сковавшие ему ноги.
— Если заключенный ведет себя хорошо и не буянит, их иногда на ночь снимают, и твои сегодня вечером снимут, но кандалам на руках придется остаться, эти на ночь никогда не снимаются.
Онезим в точности исполнил план, сообщенный ему сострадательным Кротоном, и среди ночи, когда все кругом было уже погружено в сонную тишину и мрак, поднял вдруг такой крик и гвалт, словно оборонялся против чьего-то неожиданного нападения. Разбуженные этим шумом заключенные, его сотоварищи рабы, повскакали с нар, хорошенько не понимая впросонках, что такое творится вокруг них. Тут Онезим, пользуясь их полусонным состоянием, принялся толкать их, неистово размахивая руками и сыпля ударами направо и налево, пока не взбудоражил всей компании. Раздались крики исступления, ругань, проклятия, возгласы панического страха, и среди этой беспорядочной толкотни и беготни то туда, то сюда в темноте, Онезим, пробравшись к самой двери, притаился здесь. Когда же дверь отворилась и на пороге показались пьяные и полусонные сторожа, ловкий фригиец, выбив быстрым движением фонарь из рук одного, незамеченный проскользнул за дверь и исчез.
Пресвитер встрепенулся и спросил:
— Кто там?
Тогда Онезим выступил вперед и, протягивая к нему руки, сказал:
— Именем Христа молю тебя, помоги мне снять эти кандалы.
— Слова твои выдают последователя учения Христа, — проговорил пресвитер, — но, с другой стороны, эти кандалы на твоих руках говорят мне, что ты, несомненно, беглый раб и преступник вдобавок.
— Да, я великий грешник, — отвечал Онезим, — но преступления не совершал.
— Ты молишь именем Христа, и потому отказать тебе я не в праве; однако и подвергать моих братьев по вере какой-либо опасности я также не должен. Спрячься опять. Я же пришлю к тебе сына моего, Стефана, и он распилит тебе оковы. Но после этого ты удались отсюда, и да простит тебя Христос все твои прегрешения и заблуждения.
Спустя некоторое время к Онезиму в рощу пришел молодой человек и, ничего не сказав, принялся распиливать ему наручники. Освободив от цепей руки фригийца, он сказал ему:
— Да будет с тобою мир! Смотри, уже начинает светать, и народ скоро проснется. Оставаться здесь для тебя не безопасно. Но и укрыть тебя у себя мы не имеем права. Самое лучшее для тебя спуститься в копь и оставаться там до наступления ночи. Пищу тебе сюда принесут.
Онезим послушался этого совета и до ночи укрылся в глубине песчаной копи; с наступлением же темноты, осторожно покинув свое убежище, он двинулся по направлению к Гаиэте — городу, лежавшему на расстоянии приблизительно двадцати миль от Антиума.
Но, хотя он и вырвался на волю, положение его все-таки оставалось еще очень долго весьма неутешительным и печальным. Куда бы он ни приходил, прося или ночлега, или подаяния для дневного пропитания, чтобы не умереть с голода, на него всюду смотрели с недоверчивою подозрительностью и спешили спровадить. Укрывательство беглого раба было воспрещено законом, и всякое уклонение от такого закона подвергало виновного очень строгому наказанию, вот почему народ вообще относился очень недружелюбно и безучастно к такого рода беглецам. А между тем в нем все заставляло предполагать именно такого беглеца. Его одежда была обыкновенною одеждою рабов, да и на руках его виднелись к тому же рубцы, натертые недавно снятыми наручниками. В виду своего бедственного положения, Онезим охотно принялся бы в настоящее время за работу, чтобы только кое-как прокормить себя, но достать занятие было не легко, почти невозможно: рынки были завалены предложением рабочих рук, но спрос на них был крайне ограничен. Представители того старого поколения честных римских фермеров, которые возделывали сады и пахали нивы своими руками с помощью сыновей и нескольких вольнонаемных работников, совсем почти сошли со сцены, и в настоящее время поля и пашни обрабатывались исключительно руками закованных в цепи рабов, которые часто не знали другого места жительства как тот или другой ергастулум. Правда, безумная роскошь, царившая среди высшей богатой знати, окружала себя толпами ненужных и до мозга костей нравственно развращенных служителей, но этих последних приобретали по большей части на том или другом чужеземном невольничьем рынке. К тому же, надо заметить, что на раба, уже побывавшего в чьей-либо многочисленной фамилии рабов и почему-либо отпущенного хозяином, смотрели не иначе, как на ветерана, закаленного во всевозможных пороках, иначе какой же владелец согласился бы расстаться с ним? Раб честный и хороший, на преданность и благонадежность которого мог положиться хозяин, был явлением слишком редким, и потому им дорожили, как сокровищем неоценимым. Итак, мог ли Онезим при всех условиях сколько-нибудь основательно рассчитывать на то, что на долю его опять выпадет счастье быть принятым в фамилию рабов того или другого хорошего и доброго господина? И теперь, непрестанно вспоминая свою прежнюю жизнь как в доме Филемона, так и у Пуденса, свои блестящие мечты о повышении, когда перешел он в число дворцовых рабов, словом, все то, чего навсегда лишился по своей малодушной слабости перед различными мирскими соблазнами, он нередко ложился на дороге и принимался горько плакать и рыдать. Жизнь его была погублена, и в будущем предстояло одно лишь горе, позор и нужда, голод и лохмотья.