Варрава
Шрифт:
Таким образом, Нерон после двух-трех неудачных попыток оживить свой пир и развеселить гостей, вынужден был отпустить их, что он и сделал, заметив им, что хотя припадок падучей болезни вообще и считается дурным предзнаменованием, все-таки он вполне уверен, что возлюбленному его брату очень скоро будет лучше, но, видя, как глубоко огорчены его друзья, он не желает стеснять их… И гости, собравшиеся в радости, разошлись в унынии и глубоком смятении.
Глава XXIII
Действие яда было мгновенно, хотя жизнь в продолжение некоторого времени еще и боролась со смертью в молодом организме юноши. Перенесенный из триклиниума императора в свою собственную опочивальню, он лежал, порою вздрагивая, в полусознательном
Но то был и последний проблеск сознания умиравшего, и когда Октавия, тотчас же после ужина и еще в том самом богатом наряде, в каком была на пиру, кинулась было к брату в опочивальню, она уже не застала его в живых. Все было кончено: перед покойником уже дымился фимиам и траурный кипарис перед входом в палатинские пропилеи уже возвещал, что дом цезаря посетила смерть. Холодный и бледный, юноша покоился на своем ложе с неподвижностью изваянной из мрамора статуи. Как безумная, бросилась Октавия в трупу брата и, сорвав с себя цветы и другие украшения, крепко обняла его, приникнув головой к быстро холодевшей его груди, и, заливаясь слезами, безутешно рыдала, рыдала без конца. Мать, отец, ее первая любовь — юный благородный Силан, а теперь и он, этот обожаемый брат, этот последний потомок мужского пола древнего рода Клавдиев, — словом, все, кому она когда-либо была мила и дорога, все ушли, покинув ее одну в ее круглом сиротстве!
Погребальный обряд по велению цезаря должен был совершиться в ту же ночь, и такая поспешность, а также и упущение некоторых обычных в таких случаях обрядностей не могли не показаться многим в высшей степени подозрительными.
Одетое в роскошное платье и с обычным ободом для Харона во рту под языком, тело усопшего было перенесено на носилках из опочивальни в атриум [7] , где его поставили ногами к выходу. Вскоре пришел сюда Тит с венком из белых лилий, который возложил на голову усопшему другу и, с трудом проговорив сквозь слезы и рыдания: «Прощай, прощай навеки!», покинул атриум, склонив печально голову на грудь.
7
Центральная комната, место домашнего очага, где собирались все члены семьи.
Лишь на одну короткую минуту решился Нерон прийти взглянуть на дело своих рук. Он явился в атриум к телу покойного брата в своем ярко-красном плаще с золотыми звездами на бордюре, с глазами, опухшими от чрезмерных возлияний, со сбитым на сторону венком из роз на растрепанной голове и в сопровождении
— Он скончался, вероятно, в припадке, в бессознательном состоянии, — не то вопросительно, не то утвердительно проговорил он, мимоходом взглянув на одного из бывших здесь рабов.
— Жизнь покинула принца после того, как его унесли с пира, — доложил раб.
Однако, при первом же взгляде на покойника Нерон видимо встревожился, чем-то обеспокоенный и смущенный, и, украдкой указывая на лицо Британника, что-то вполголоса заметил Тигеллину.
— Пустяки: только помазать мелом, и все будет приведено в надлежащий вид, — поспешил успокоить императора Тигеллин и тут же на ухо шепотом отдал одному из доверенных своих рабов какое-то приказание, после чего, обратясь к находившимся при покойнике, объявил громко: — Удалитесь: императору угодно проститься с братом без посторонних свидетелей.
Раб Тигеллина поспешил принести кусок мела, и Нерон этим мелом собственноручно забелил уже успевшие показаться на лице усопшего синебагровые пятна, свидетельствовавшие о ядовитости данной ему отравы.
— Зачем цезарю напрасно расстраивать себя долгим пребыванием в месте, омраченном присутствием мертвеца, — с притворным участием заметил Сенеций, — лучше ему вернуться обратно в свой триклиниум, и там дозволить нам утопить наше горе в новых возлияниях богу Бахусу.
Нерон удалился, но не успел еще он выйти со своею компанией за дверь, как в атриум среди мертвой тишины уже раздался гул хохота и чьих-то насмешливых голосов.
Носильщики уже были готовы поднять носилки, чтобы двинуться с ними к месту погребения, когда в атриум, для последнего прощания с усопшим, пришла Агриппина. Непритворно, искренно было в ту минуту горе этой властолюбивой женщины; но это горе имело чисто эгоистический характер. Плача над трупом так жестоко обиженного ею Британника, она плакала не столько об нем, сколько об утрате, сопряженной для нее с его смертью, своей последней надежды обуздать Нерона и вновь захватить в свои руки власть, а отчасти плакала и вследствие невольно возникших в ней в виду такого злодеяния новых опасений за свою собственную жизнь, с невыразимою горечью сознавая, что в своем беспристрастии боги уже готовят и для нее ту же отравленную чашу.
Похоронный обряд над сыном императора Клавдия, исполненный не только с позорной торопливостью, но и с не менее позорной скудностью, отличался полным отсутствием всех тех принадлежностей пышной погребальной процессии, какими сопровождались обыкновенно похороны не только членов императорской семьи, но и всякого сколько-нибудь знатного и богатого римлянина. Не было ни глашатаев, ни флейтщиков, ни трубачей; не было ни ликторов в траурном облачении, ни наемных женщин-женщин-плакальщиц— praeficae; ни похоронных песен — nenia по усопшим. Но зато, с другой стороны к счастью, отсутствовали и обычные при торжественных похоронных процессиях и маски предков, и буфоны, и архимиды.
Согласно обычаю римлян того времени, покойника понесли к месту погребения на носилках и с непокрытой головой. Ночь была бурная и ненастная, дождь лил как из ведра, и скоро те немногие, провожавшие бренные останки Британника до костра, не могли не заметить при свете своих фонарей тех пятен, которые смытые дождем от покрывавшего их мела, чернели на бледном лице юноши, и, заметив их, они молча указывали на них друг другу…
После некоторых, наскоро исполненных, обрядов, тело было положено на невысокий костер. При этом присутствовали друзья покойного — Юлий Депс, Тит, Флавий, Климент и Пуденс. Нерон не счел нужным похороны брата почтить своим присутствием. Отвернув лицо, Пуденс поднес факел к костру. Но дрова от дождя были мокрые, и долго костер не разгорался. Тогда его полили смолой и маслом, и постепенно яркое пламя охватило костер. Когда дрова вместе с трупом сгорели дотла, пепел был собран и, по обычаю, залит вином; и эта небольшая горсть белой золы в серебряной урне, вместе с грустным воспоминанием, сохранившимся в тех многих сердцах, которые любили его, представляла все, что осталось на земле от предательски отравленного сына римского императора.