Васка да Ковь
Шрифт:
Впервые за долгое время Васке стало по-настоящему страшно. Он еще никогда не видел Ковь в таком смятении. Она никогда в себе не сомневалась, она бралась за что угодно и не пасовала перед опасностями, за это Васка ее и уважал. Она была упряма, вспыльчива и неосмотрительна, и это доставляло много проблем...
Но он еще ни разу не слышал, чтобы Ковь извинялась.
Выбираться из замка Кови пришлось ночью. Васке она ничего не сказала - боялась, что одну на речку ее не отпустит. Все будет так же, как с Молью, но Моль не может почувствовать слежки, а нечисть -
А Кови было позарез нужно, чтобы Кирочка ей доверилась. Сложно доверять тому, кто не доверяет тебе и всюду таскает с собой телохранителя, верно? Прийти вместе с Ваской тоже был не вариант - ну что это за доверительный разговор, когда двое на одного? Это уже какой-то допрос получается.
Вечером Ковь очень много думала. Вертела в голове ситуацию так и так, но одна деталь все никак не желала вставать на свое место. Пока она не додумалась до чего-то настолько простого, что верить в это не хотелось - сразу вспоминались их с Ваской навороченные теории. Озвучила Васке, но он не поверил, не захотел. И правильно. Если она права - они капитально сели в лужу.
Ковь терпеть не могла чувствовать себя дурой.
Но именно так она себя и чувствовала, когда тихонько, на цыпочках, кралась по коридорам (она еще и заблудиться умудрилась, и уже было подумала, что ничего у нее не выйдет, но тут увидела-таки заветную дверцу), когда осторожно проскальзывала через черный ход, и когда перебежками от одной хозяйственной постройки до другой пересекала двор, и когда толкнула калитку для прислуги...Тому было две причины: во-первых, скрываться она не любила. Да и не умела. Васка не услышал ее топота только потому, что он пил вино с хозяевами замка, внизу, в зале. И Ковь искренне надеялась, что он упьется до свинячьего визгу, и, вернувшись, не заметит, что в кровати вместо нее лежит состряпанная на скорую руку из простыней кукла, а просто завалится спать.
Во-вторых, она же выпускница Академии! Хоть и закончила она ее кое-как, с большим трудом сдав выпускной экзамен по самоконтролю, забыть основы, которые знают под конец года даже первачки - позорище. Васка как узнает, так и скажет, что от нее нет никакого толку, и, что самое обидное, будет прав.
– Я хочу видеть Киру!
– Рявкнула она, продравшись, наконец, сквозь высокую траву, росшую в пойме реки, - Где эта тухлятина? Я надеру ей уши!
Когда Ковь чувствовала себя глупо, она всегда злилась. На себя тоже, но в основном - на мир вокруг. На выпавшую росу, из-за которой ее штаны были мокры почти по пояс, на холодный ветер с реки и, конечно же, тухлятину, которая, даром, что мелюзга, ухитрилась разыграть ее втемную.
– Чего орешь?
– Крайне недовольная русалочка высунула мордочку из камыша, - жить надоело? Сестрицы голодные.
– Не зарывайся!
– Рыкнула Ковь, но вспомнила про необходимость доверительного диалога, прикрыла глаза, глубоко вздохнула и выдохнула, - Фу-у-ух. Так. Я погорячилась. Нам надо поговорить.
– Насчет договора? Мне позвать Етеля?
– Не думаю, что ты захочешь, чтобы он это слышал. Хватит лупать глазами, думай давай! Не съем же я тебя, какой мне с этого толк? Думаешь, я тут погулять вышла, а? Мне что, больше заняться нечем, кроме как тебя в болотах вылавливать?
– Ты только не волнуйся!
–
Глаза у Кирочки светились в темноте, как две гнилушки. Если бы Ковь посмотрела на свое отражение в воде, она увидела бы то же самое, и это свойство организма ее немало беспокоило: поделать с ночным зрением ничего нельзя, оно либо есть, либо нет, а кто-то может и внимание обратить. Солнцепоклонник, если он двинутый на голову фанатик, а их таких добрая половина, может и прикопать за такие глазки, не будет разбираться - есть у тебя диплом Академии или ты так, мавка залетная. Поэтому в темное время суток Ковь всегда щурилась, хотя толку-то. А вот Кирочка, безголовая малявка, думать не думала о конспирации. И правда, чего ей бояться, в родной-то реке?
Любого солнцепоклонника в случае чего тут же и притопят. Да и магичку, если вдруг...
Иногда Ковь завидовала нечисти. У них был дом, где они были почти всесильны, у них была простая и понятная цель в нежизни. Взять вот ту же Кирочку...
Та как раз дотащила ее до маленького пятачка скошенной травы и села прямо на землю, натянув холщовый подол сарафанчика на худые коленки.
Ковь, поколебавшись, села рядом - все равно штаны насквозь мокрые. Хорошо хоть хватило ума не идти в платье.
– Твоя цель - не рассчитаться с убийцей, - сразу взяла она быка за рога.
– Потому что его нет.
– С чего ты взяла?
– Вскинулась Кирочка.
– А вот и есть!
– Тогда ты должна его чувствовать. Терять рядом все человеческое... Тебя должно тянуть к нему, ты должна являться ему во снах и манить в реку. Русалка, чей убийца еще жив, просто не может так здраво рассуждать.
– Ничего я не должна! Вообще, может, дело в моей близняшке!
– Упрямо возразила Кирочка, надув губы.
– Она - человек, и во мне тоже осталось много человеческого, раз я с ней общаюсь.
– Сама эту глупость придумала, или подсказал кто?
– Хмыкнула Ковь.
– Невозможно это. Твой убийца был бы для тебя наркотиком, наваждением, вкуснейшим, изысканнейшим блюдом для двинутого гурмана. Неужели ты не спрашивала у сестриц, как это бывает? Они должны были рассказывать.
– Они рассказывали, но я думала, что я - другая.
– Кирочка зябко передернула плечами и всхлипнула.
– Что я - особенная. Не такая, как все. Понятно? Что йа-а-а-а...
– Она вдруг завыла - нечеловечески, тоскливо.
Откуда-то издали ответили собаки. Волков слышно не было, и Ковь порадовалась, что в местных лесах безопасно. Оборотней точно нет, эти бы точно присоединились.
Нормальный человек от такого вопля и поседеть мог. Поговаривали, что сирены - разновидность морских русалок. А речные - родственный им вид...
А вот Ковь, дипломированная магичка, просто сидела в растерянности и думала о чем попало вместо дела. Она снова глубоко вздохнула и постаралась взять себя в руки, и снова не получилось. Утешать маленьких девочек было не по ее части, даже Васка справился бы лучше, и мысли так и норовили разбежаться тараканами. Так она ничего и не сделала, просто замерла столбом, боясь пошевельнуться, пока Кирочка в нее рыдала.