Вдова
Шрифт:
Дарья давно не была у Нечаевых. Новоселье праздновали года два тому назад — с тех пор и не навещала их ни разу. Не было у нее в отношениях с Ольгой прежней простоты. Ольга заочно кончила институт, работала в лаборатории, ходили слухи, что какой-то новый ценный сорт каучука изобретают серебровские химики.
Дарья нажала кнопку звонка и оглянулась на Любу. Лицо у Любы было испуганное, жалкое, и вся она вдруг съежилась и стала меньше ростом, слабая, растерянная, в стареньком своем пальтишке и потертом платке.
Дверь отворила Ольга.
—
— Правда. Вернулся.
Они не успели больше ничего спросить, как Мусатов сам, откинув зеленую портьеру, вышел в переднюю. Тут горела несильная лампочка в матовом плафоне, и при свете ее Мусатов показался Дарье таким незнакомым, что она в первый миг его и не узнала. Был он худ, сутуловат, бледен, на макушке головы, начинаясь со лба, блестела лысина, и короткие седые волосики охватывали ее неширокой дугой. Как и раньше, он носил очки, а под глазами, под тонкой синеватой кожицей набрякли водянистые мешки. Но особенно поразил Дарью рот Мусатова. Когда-то яркие полные губы опали, вытянулись в ниточку, были окружены морщинками и так плотно сжаты, словно за все эти годы Мусатов не произнес ни слова, и теперь не сможет уже разжать рот. Но он все-таки расклеил бледные, вялые губы.
— Даша Родионова, — узнал и девичьей фамилией назвал Дарью Мусатов. — И Люба... Астахова Люба...
Голос его звучал глухо и словно бы равнодушно, и ту же странную печать равнодушия заметила Дарья в его лице с резко обозначенными морщинами.
— Борис Андреевич, — выдохнула Люба и вдруг молча заплакала, сама не замечая катившихся по щекам слез.
Мусатов подошел и обеими руками пожал руку Любе, а потом Дарье. Ладони его были жестки.
— Пойдемте за стол, — пригласила Ольга.
Стол был накрыт празднично, обильно. Наум сидел, опершись локтем о край стола и запустив пальцы в густые, сильно поседевшие волосы.
— Наум, к нам гости, — сказала Ольга, мягко коснувшись рукою его плеча.
— Да, — сказал Наум. — Я слышу. Я рад.
— Водочки? — спросила Ольга, взглянув на Дарью.
— Налей водочки. А Любе — сухого. Не пьет она.
Глаза Наума были светлы, совсем не похожи на глаза слепого. О вечном мраке, на который обрекла его война, говорили руки. Осторожно перебирая пальцами по столу, Наум нащупал правой рукой приготовленный Ольгой бутерброд, а левой — ножку высокой рюмки.
— Налей мне, Оля, водки...
Люба сидела напротив Мусатова и глядела на него счастливыми и жалостными глазами. Мусатов заметно опьянел, лысина его покраснела.
— На завод хочу, — сказал он. — Как же я хочу скорей на завод!
— Наработаетесь еще, — осмелилась заговорить Люба. — Вернулись, все теперь хорошо будет.
— Нет. — Мусатов отрицательно покачал головой. — Не гожусь я. Отстал. Что знал — половину забыл. А техника вперед ушла...
— Да не так уж и ушла, — попыталась успокоить его Дарья.
— Трудно вам было, Борис Андреевич? — спросила Люба.
Мусатов насмешливо шевельнул губами, и вдруг прежний, живой, неутомимый
— Нет, не трудно. Снега белые, как везде, а небо, как везде, синее. При звездах зимой в лес шли, при звездах возвращались. Много я лесу свалил. За сто лет столько не вырастить...
«Какой из тебя лесоруб», — с сомнением подумала Дарья.
И еще подумала, что на своем, на инженерском месте нужен и полезен был Мусатов, и многое мог бы он сделать для завода, если б не оторвали его от привычного дела, на которое годен. Лес валил непривычными руками, а для ума не было работы. Стосковался человек без любимой своей химии.
— А где-то ведь есть у меня сын, — вдруг оживился Мусатов. — Ольга сказала: сын родился. Ему теперь восемнадцать. Маруся, наверное, замуж вышла. А сын — мой! Но я даже не знаю, как его зовут...
— Владимиром его зовут, — сказала Дарья. — Я принимала мальца. Маруська сказала, что Владимиром назовет...
— Какой он? Расскажите, — помолчав, смущенно спросил Мусатов.
— Не знаю. Только и видела, когда на свет появился, а в это время все они одинаковые.
— Да-да, конечно...
Когда Дарья с Любой возвращались домой, Мусатов вызвался их проводить. Шел он, сутулясь, сцепив за спиной руки, глядел сквозь очки на дома, на деревья, улыбался застенчиво.
— Не узнаю Серебровск.
— Это здесь только микрорайон новый, а в старой части город мало переменился, — сказала Дарья.
— Хорошо как, что воротились, Борис Андреевич, — взволнованно заговорила Люба. — Я так рада, так рада — и сказать нельзя.
— Спасибо, — взглянул на нее Мусатов. — Не думал, что кого-то обрадует мой приезд.
— Да что вы... Да я... — Люба зарделась и умолкла,
— Любит она вас, Борис Андреевич, — сказала Дарья. — Всю жизнь любит.
Люба, стыдясь и из чужих уст прозвучавшего признания, дернула Дарью за руку, но было уже поздно.
— Я — старый... Чувствую себя старым. Я стал угрюм, молчалив, — грустно проговорил Мусатов. — И к тому же у меня — язва желудка.
— Зачем вы... про язву... — сквозь слезы укоризненно проговорила Люба.
Мусатов остановился, преградив Любе дорогу, сжал ладонями ее лицо и, ко смущаясь ни Дарьи, ни прохожих, поцеловал в мокрые соленые губы.
3
Гале настала пора идти в школу. Дарья собирала ее с такой заботливостью, какой Нюрке и Мите не досталось прежде и на двоих. Платье купила форменное, фартук черный, белый воротничок сама сшила, отделав кружавчиками. Портфель у Гали был новый, учебники новые, и чулки, и ботинки — и вся она была новая, неожиданно большая, торжественная, счастливая.
Галя росла бойкой, проказливой. В детском садике редкий день обходился без жалоб. То тарелку разбила, то с мальчишками подралась, то спать ребятам мешала... Синяки и царапины с нее не сходили, только место меняли. Дарья с опаской думала теперь, что и в школе будет то же.