Вдова

Парыгина Наталья Деомидовна

— Ты-то ветеран?

— Я — мастер-передовик, — нарочито напыжившись и стукнув себя кулаком в грудь, объявил Костя.— Одевайтесь, тещенька, понарядней. А ты поди-ка матери платье погладь или что там надо помоги, — приказал жене и чмокнул ее в щеку, чтоб перестала хмуриться.

— Ненормальный, — сказала Анюта, энергично стукнув его кулаком по лопатке.

Костя дурашливо присел, пожаловался теще:

— Вот она, семейная жизнь! За мои поцелуи жена кулаками расплачивается.

Дарья редко теперь попадала на торжественные вечера, и этот поход во Дворец культуры представлялся ей серьезным событием. Она старательно

расчесала мягкие, с частыми сединками волосы, забрала в пучок, расправила надо лбом пушистые колечки. В парадном зеленом платье с белыми пуговками показалась себе моложе и лучше, чем всегда. От оживления морщинки на лице поразгладились, а фигура у Дарьи оставалась стройной, подтянутой, только грудь похудела, едва выделялась под мелкими складочками кокетки.

— Мам, какая ты красивая! — удивилась прибежавшая с улицы Галя. — Куда идешь, а?

— Во Дворец культуры, на вечер.

— Меня возьми!

— Маленьких туда не пускают.

— Когда платье чернилами залила, так ты кричала, что я большая. А на вечер так маленькая!

— А ну — кыш отсюда! — прикрикнул Костя. — Успеешь еще, набегаешься по вечерам.

Он взял Дарью под руку, кокетливо вскинул голову, насмешливо поглядел на Анюту:

— Каковы ветераны?

Во Дворце культуры гремел, далеко окрест расплескивая праздничные звуки, духовой оркестр. Принаряженный заводской народ весело стекался к знакомому зданию, у которого заново побелили колонны и кирпичные столбики ограды.

Угрюмовы нагнали Дарью с Костей.

— Вы что ж Анюту не взяли? — удивилась Дора.

— Не слушается, — сказал Костя. — Наказали.

Дора засмеялась.

— У меня невестка заведется, тоже будешь дома сидеть, — пристращал жену Угрюмов.

Дворец культуры и внутри выглядел парадно. Паркет был натерт до зеркального блеска, новые люстры свисали с потолка, новые кресла с красным дерматином на сиденьях и спинках выстроились в зале. На открытой сцене стоял длинный стол, накрытый бархатной малиновой скатертью, а перед столом цепочкой разместились глиняные горшки с астрами и левкоями.

Дарья глядела на цветы, на малиновый бархат, на портрет Ленина в глубине сцены, и опять ей было удивительно, что двадцать пять лет минуло с тех пор, как раздался над заводом гудок, созывающий народ на первую смену. Дворцу этому поменьше лет, а тоже за двадцать.

В президиуме, в первом ряду с краю, сидел Степан Годунов. Пополнел он, округлился, появилась в лице солидность и, пожалуй, даже важность. Степан третий год был на заводе в главной тройке: председатель завкома. С директором завода да с секретарем парткома вровень решал все главные заводские дела.

Директор за красной трибуной рассказывал о жизни завода за минувшую четверть века. О строительстве, о первом каучуке, об эвакуации завода и о восстановлении. И хоть мало имен назвал он в докладе и не вспомнил Василия и Дарью Костроминых, а чудилось Дарье — о них он говорит. Она строила, она разбирала аппараты, чтоб от врага увезти, и снова, вернувшись из Сибири, ставила на место, некрепкими бабьими руками выполняла мужскую работу. Химию одолела — она. Аппараты покорила. Тонны каучука, многие тонны родились под ее надзором

... — Предлагаю почтить вставанием и минутой молчания память тех, кто ушел с завода на фронт и смертью храбрых пал за Родину.

Поднялись люди в

президиуме. И в зале с громким шорохом встали, кое-где сиденья стукнули. И вдруг замерло все, торжественная тишина охватила зал, строги и задумчивы сделались лица людей. Слезы навернулись Дарье на глаза, печально наполнилось сердце. И в святую эту минуту остро, как никогда, почувствовала она свою связь со всеми этими людьми, неподвижно стоявшими в зале, знакомыми и незнакомыми, и со многими другими людьми, с воинами и вдовами, с отцами и с детьми. Была она частицей народа, малой и значительной, одной из капель, которые, сливаясь, рождают реки и моря.

После доклада началось награждение. И не одними грамотами — орденами и медалями одарила страна лучших работников завода.

...— Нечаеву Ольгу Глебовну — орденом Трудового Красного Знамени...

Зардевшаяся до самой шеи, со счастливой и смущенной улыбкой, стояла Ольга на краю сцены. Председатель горисполкома протянул ей коробочку с орденом и красную книжицу, пожал руку. Оркестр весело, задористо, победно грянул туш.

Пока Ольга легко спускалась по ступенькам и потом шла по проходу, худая и стройная, как в молодости, в изящном бежевом костюме, весь зал следил за нею. И Дарья проводила взглядом сверстницу, талантливого инженера, бывшего землекопа. Землекоп. Инженер. К женскому роду оба слова не приладишь, а встала Ольга в ряд с мужчинами — и с лопатой старалась вровень с ними идти, и науку одолела. К военным орденам прибавился мирный орден.

Ольга, свернув с прохода, пробиралась к своему ряду. Наум Нечаев повернул напряженное лицо навстречу ее шагам. А когда подошла и села рядом, обхватил рукою ее голову, притянул к себе и, не стыдясь людей, поцеловал в седеющий висок.

...— Костромину Дарью Тимофеевну премировать бесплатной путевкой в санаторий.

— Как же это? — опешив от неожиданности,, вполголоса проговорила Дарья.

Надо было идти туда, на сцену, но Дарья не решалась подняться, словно не по праву, а ошибкой назвали ее фамилию.

— Костромина Дарья Тимофеевна — здесь?

— Здесь! — крикнул Костя и подтолкнул Дарью под локоть. — Ступайте, мама...

Он иногда называл ее мамой.

Дарья не помнила, как она взяла плотный конверт и что говорил ей при этом директор завода. А когда вернулась на свое место, вдруг увидела издали приветливое в доброй улыбке и вовсе не солидное, простое человеческое лицо Степана Годунова. Взглядом и улыбкой поздравлял ее из президиума Годунов. «Все помнит обо мне», — с теплым благодарным чувством подумала Дарья.

— Небось, Степан мне путевку выхлопотал, — сказала она Доре.

— При чем тут Степан? На таких, как ты, завод держится. По труду тебе и честь.

— А по чести — с тебя магарыч, — подмигнул Угрюмов.

— Не поеду я, — растерянно проговорила Дарья. — Не хватало еще по курортам разъезжать.

— Свяжем да отправим, — сказал Костя, весело улыбаясь теще.

Море медленно, с легким шорохом накидывает прозрачную волну на песчаный берег. Чуть помедлив, словно раздумывая, не остаться ли на пляже, волна скатывается обратно, оставляет мокрый след. И опять с неистребимой настойчивостью прозрачная кромка воды наползает на песок, откатывается и наползает, навевая ласковым плеском сонный покой.