Вдова

Парыгина Наталья Деомидовна

Возвращался он какой-то посветлевший, ласковый, успевший соскучиться за эти три-четыре дня, что не был дома, и потому Дарья тоже любила его дальние рейсы, хоть и мерещилась ей иной раз в темную полночь опрокинутая кверху колесами машина. В день Митиного возвращения старалась приготовить повкусней обед, иной, раз и пол-литра покупала, так что выходило вроде праздника.

Но из Киева Митя вернулся хмурый. Еще перед поездкой ходил мрачный, Дарья надеялась — развеет дорога дурное настроение. Но нет, не развеяла.

Галя льнула к брату, вязалась с вопросами.

—

А что Киев — больше Серебровска?

— Больше, — сказал Митя, глядя перед собой пустыми глазами.

— А речка там есть?

— Есть.

— А ты видел?

— Видел.

Дарья слушала-слушала и рассердилась.

— Ты чего, как из-под палки, слова из себя выжимаешь? Расскажи по-человечески, что видел.

— Отстаньте вы от меня, — грубо сказал Митя и поднялся из-за стола.

Не сказав куда, ушел из дому. Дарья только услышала, как хлопнула дверь, кинулась к окну. Митя быстро, чуть враскачку, шагал по улице, руки в карманах, голову набок склонил.

Так и повелось: Митя приходил с работы, ел наскоро и до ночи исчезал из дому. Где, с кем бывал — не рассказывал. На всякий вопрос огрызался, как на обиду. Галю, если докучала, звонко щелкал по лбу. Дарья кричала на сына:

— Не тронь ее! Не смей!

— Подумаешь, дворянка. Мы с Нюркой твои щелчки не подсчитывали. И у нее лоб не треснет.

Не могла понять Дарья, что стряслось с сыном. Колючий стал, нетерпимый, недоверчивый. И хотела поговорить с ним, спросить, понять, помочь, но не знала, как подступиться.

Первой узнала о Митиных делах Анюта. Вечером, дождавшись, когда захлопнулась за Митей дверь, сказала матери:

— Не миновать нашему Митьке опять железной решетки.

— Ты... что?

Дарья под краном мыла посуду, обернулась с мокрой тарелкой в руке, с тарелки капала вода на крашеный пол.

— Опять он с Хмелем хороводится, — угрюмо пояснила Нюрка.

— Не выдумывай... Разве Хмель вернулся?

— Уж с месяц как здесь. Митя пьет с ним. И в карты играет.

— А ты откуда знаешь?

— Знаю. Ребята сказали.

Хмель... Опять Хмель! Да что ж это такое? Дарья обернулась к окну, точно ожидая увидеть Митю. Окно выходило во двор, сараи виднелись, белье моталось на веревке, полуоблетевшие тополя с желтыми листьями стояли вдоль ограды. Все было по-осеннему хмурое, но привычное, давнее, а Дарье вдруг представилось, что она — в тюрьме. Не выйти ей из этой комнаты, стоять вот так у окна час, день, месяцы, годы, с тоской и завистью глядеть на близкий и недоступный мир. Будут лить дожди, падать листья, лягут снега, стают, а она увидит это только из окна, только из окна.

С Митей это уже было. Глядел на небо через окно, не просто через окно, а сквозь железную решетку. Мечтал о вольных дорогах, а жил за забором. За высоким забором с колючей проволокой, с башнями по углам. Неужто опять?

— Мама, я ухожу, — сказала Анюта.

— Куда?

— На танцы.

— Не ходи сегодня, Нюра, — попросила Дарья. — Тоскливо мне.

— Я же обещала, — недовольно проговорила Анюта. — Костя будет ждать.

Дарья

молчала. Анюта помедлила и все-таки пошла, простучали тонкие каблучки, глухо хлопнула дверь. «Вот и взрослые стали дети, а нет мне опоры», — с горечью подумала Дарья.

Митя в эту ночь вернулся раньше сестры. В темноте снял пиджак, повесил на спинку стула.

— Включи свет, — негромко, чтобы не разбудить Галю, сказала Дарья.

Митя молча повернул выключатель. Под новым зеленым абажуром, купленным к предстоящей Анютиной свадьбе, загорелась лампочка.

— Куда ты ходишь каждый вечер? — настойчиво спросила Дарья.

— Я взрослый, мама, — напомнил сын. — Что ж я тебе буду за каждый шаг отчитываться...

— Не будешь? — вспылила Дарья, подступив к сыну и крепко сжав руками его плечи. — Не будешь передо мной отчитываться? Тебе лучше — перед судом отчет держать? А я — адвокатов ищи да передачи тебе готовь? Надоела вольная жизнь? Опять захотел за решетку? Говори! Говори сейчас же!

Она дергала Митю за плечи, точно надеялась таким образом вытрясти из него все тайны.

— Ну чего ты, мам, — примирительно проговорил Митя. — Какая решетка... Я же ничего не натворил.

Дарья выпустила Митины плечи, села рядом на диван.

— Не натворил, так натворишь... Не к добру ты, сынок, с Хмелем связался. На что ты с ним приятельствуешь? Разве хороших людей на свете нету?

— Так надо, мама, — упрямо и с затаенной горечью сказал Митя.

— Митя, — умоляющим полушепотом заговорила Дарья, не отпуская его пиджака, — Митя, скажи ты мне правду, скажи сейчас, ни в чем тебя корить не буду, только не таи больше от меня: правда ли, что ты убил человека? Ты или не ты?

Молчание показалось Дарье долгим, но было в нем что-то обнадеживающее, не понять — как и почему, но чувствовала Дарья, что тает незримая стенка между нею и сыном, тает, как лед под весенним солнцем.

— Не я, — едва слышно проговорил, наконец, Митя. — Так вышло...

— Митя...

Дарья плакала, положив руки на колени, и не вытирала слез. Митя не смотрел на нее. Но сидел рядом, ссутулив плечи.

— Значит, ты его от смерти спас, — проплакавшись, заговорила Дарья. — Не стоит он того. Не оценил он твоих мучений, не научился жизнь любить. Ну да это — его дело. А теперь-то какой он тебя цепочкой приковал? На что ты за ним, как собака, бегаешь? Ведь нехороший он — все говорят! И компанию себе подобрал худую. Я все знаю! Так зачем ты...

— Не лезь ты, мама, в эти дела, если смерти моей не хочешь.

— Чего? — растерялась Дарья. — Ты сказал смерти?

— Да, смерти, — с вызовом повторил Митя.

Митя встал и начал раздеваться.

— Что же это такое? — без смысла, сама не замечая, что говорит вслух, повторяла Дарья. — Что же это такое?..

И тут вспомнила, рассказывали бабы на заводе, что существуют у преступников какие-то свои, неписаные, но крепкие законы, которыми связывают они всякого, кто хоть раз ступил на их тропу. Да, вот оно что. Не своей он волей с Хмелем дружит...