Вдова

Парыгина Наталья Деомидовна

К доске с трубкой чертежей подошел высокий смуглый парень с густыми сросшимися на переносье бровями. Дарья вцепилась в него ревнивым взглядом. Костя Вяткин. Тот самый черный парень, про которого не от Анюты впервые услышала, а от Алены. Теперь-то хорошо знала его Дарья, частым гостем бывал он у Анюты. Костя, обернувшись и увидав Дарью, через всю аудиторию приветствовал ее:

— Здравствуйте, Дарья Тимофеевна.

— Здравствуй, Костя...

Дарье парень не нравился. Был он красив и самоуверен, и, примеряя его на роль зятя, она боялась, что Костя поведет себя в семье барином

и станет, чего доброго, изменять жене. Но здраво припомнив свою молодость, свою любовь к Василию, отравленную неприязненным отношением матери, Дарья смиряла себя, и ни одного худого слова не сказала Анюте против Кости, твердо держа в этом деле нейтралитет.

Костя Вяткин прикалывал чертежи, а Анюта помогала ему, придерживая упругие листы ватмана. Ощипанная девчонка стояла возле них, держала на раскрытой ладони кнопки.

Долгий настойчивый звонок ворвался в аудиторию. Дипломники торопливо рассаживались, говор оживился и смолк. Входила комиссия.

Дарья плохо слушала Костин доклад, не могла сосредоточиться, переживая за Анюту — как же она перед столькими знающими людьми сумеет показать свою работу. Но когда члены комиссии начали задавать Вяткину вопросы, Дарья сделалась внимательнее и даже пыталась мысленно отвечать на них. Не на всякий вопрос могла она ответить. Не зря их тут в техникуме учили... А что ж Анюта, волнуется или нет?

Вытянув шею, Дарья отыскала дочь, сидевшую далеко от нее, во втором ряду. Плечи у Анюты были напряженно неподвижны, а уши горели так, словно их натерли кумачом. «Страшится», — подумала Дарья.

— Еще один вопрос, — сказал Берендей.

Наблюдая за Анютой, Дарья пропустила вопрос. Она только с недоумением увидела, что Анюта втянула голову в плечи и прижала ладони к щекам, и тут же ощутила странную глухую тишину. Тогда Дарья взглянула на Вяткина. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и обеими руками с силой сжимал указку.

— Не можете ответить? — спросил председатель комиссии.

— Не могу.

Анюта сидела все так же, прижав руки к щекам, и уши по-прежнему были кумачовые. «Вот так и будет она всю жизнь за него переживать больше, чем за себя, — ревниво подумала Дарья. — А будет ли он об ней так тревожиться?»

И захотелось ей удержать при себе Анюту, не отдавать этому парню, повременить, выждать иную судьбу. Но видела: не удержишь. Да и не знала она пока, хорош или плох Костя Вяткин. Позже скажется.

Выходной у Дарьи с Анютой выпал в один день. Дарья встала пораньше, нажарила мясных пирогов, устроила праздничный завтрак. Митю накормила, отправила на работу — у него был рабочий день, потом разбудила дочерей.

Но едва сели за стол, как Анюта заявила, что уходит в лыжный поход.

— Костя зайдет через час, договорились с ребятами. А то скоро весна, не успеем набегаться.

— А я пойду на санках кататься, — сказала Галя.

— Идите, идите, — согласилась Дарья. — Денек-то солнечный, из окна и то любо глядеть.

Они наелись и ушли, а Дарья принялась мыть посуду. Тихо было в квартире, и непрошенно, беспричинно вроде бы прокралась в Дарьино сердце грусть. Детей трое, и все

теперь хорошо в семье, Митя вернулся, Анюту хвалят на работе, Галя здоровой растет... А случается — при троих детях чувствует себя Дарья одинокой. Никому и никогда не заполнить в сердце ее тот опустелый уголок, который смолоду и до смерти отдала Василию.

Дарья вытирала последнюю тарелку, как вдруг раздался торопливый и тревожный стук в дверь. «Не стряслось ли что с Галей?», — испуганно метнулось у Дарьи в голове. И еще успела подумать, с тарелкой в руках и с полотенцем через плечо подбегая к дверям, что стучат, должно быть, ребятишки, которым не достать кнопку звонка — Митя недавно пристроил звонок.

Но нет, не ребятишки стучали. Люба Астахова, в распахнутом пальто и сбившемся набок платке, бледная, с огромными растерянными глазами и странной блуждающей улыбкой, стояла за порогом. Грудь ее тяжело колыхалась — должно быть, Люба скоро взбежала по лестнице.

— Что ты, Люба? Я думала — ребятишки стучат, а это ты... Да заходи, заходи.

Но Люба стояла все так же неподвижно, будто не слыша или не понимая Дашиных слов, тяжело дышала и молчала. Тогда Дарья взяла ее за руку, как маленькую, перевела через порог и захлопнула дверь. Люба вздрогнула от стука двери, шевельнула дрожащими губами.

— Дашенька, Мусатов вернулся...

— Мусатов?

— Сегодня только. Я в магазине слышала. У Нечаевых он. Утром приехал.

— Господи! Мусатов вернулся... Да сколько же годов минуло? Без малого двадцать годов, как забрали его...

— Восемнадцать, — сказала Люба и заплакала, вытирая глаза концами пухового платка.

— Ну, чего ты... Чего ж реветь-то? Неужто до сей поры любишь его?

Люба выпустила концы платка, поглядела на Дарью мокрыми глазами.

— Никого ведь у меня не было. Всегда я его помнила. И годов не чувствую. Будто вот недавно совсем в цехе его видела. Пойдем к нему, Даша. К Нечаевым пойдем. Боюсь я одна. К тебе забежала.

Дарья не спорила с ней, поспешно оделась, и они вышли.

Зима была на исходе. Солнце ярко, с явным поворотом на весну, сияло на чистом небе. Во дворе, на деревянной, политой горе с веселым гомоном катались ребятишки.

— Мама, — закричала Галя, увидав Дарью, — ты куда? Я с тобой пойду!

— Нельзя со мной, — сказала Дарья. — Катайся.

— Ма-ам! — капризно протянула Галя.

— Уведу в квартиру — на ключ запру, — пригрозила Дарья.

Девочка убежала обратно к приятелям. А Дарья с Любой спешно направились к автобусной остановке.

— Слышу: Борис Андреевич освободился. А я понимаю и не понимаю, верю и не верю... Реабилитировали, говорят. Невиновен он. Да я всегда знала, что невиновен. Разве мог он — врагом народа...

Люба говорила без умолку, она сейчас просто не могла молчать, волнение ее искало исхода, и, кажется, не будь рядом Дарьи, она говорила бы сама с собой.

Нечаевы получили квартиру в новом микрорайоне, построенном на краю города, там, где прежде была деревня Верхи. Одинаковые пятиэтажные дома тесно стояли на недавнем поле. Перед домами поднялись тонкоствольные топольки. Осевшие сугробы тянулись по обочинам дороги.