Вдова
Шрифт:
Алена вдруг словно забыла о своих гостях, глядела прямо перед собой в раскрытое окно отрешенным чужим взглядом. Верхушка молодой березки с тонкими, покачивающимися от слабого ветра ветками видна была в окно и синее небо с прозрачным тающим на глазах облачком.
Первые рабочие дни после отпуска казались Дарье продолжением отдыха. Она соскучилась по своему цеху, ей приятно было вновь ходить среди громадин-слонов и заботиться, чтоб в просторных их утробах правильно, без капризов шел процесс рождения каучука. Аппаратчицы
— Небось, просолилась в море, Дарья Тимофеевна?
— Просолилась.
Подошла Шурка... Да нет, какая Шурка! Александра Николаевна. Отчаянная девчонка, работавшая с Дарьей в одной бригаде на восстановлении завода, не без пути брела по жизни. Десятилетку окончила вечернюю и заочный институт, работала начальником смены. С первым мужем не заладилось у нее, разошлись, но соломенной вдовой Шурка пробыла недолго. Нашла человека по себе, вышла замуж с двумя ребятами, и с новым, чтоб ему не обидно было, двоих родила. Ни работа, ни учеба, ни семейная жизнь, ни семейные неурядицы не измотали ее. По-прежнему крепкая, неутомимая, веселая была Шурка Лихачева, Александра Николаевна, инженер-химик.
— А, курортница вернулась, — разглядывая Дарью бойкими глазами и улыбаясь, сказала она. — Крутила там мужикам головы?
— Куда мне, — грустно усмехнулась Дарья. — В бабки пора.
— Такая бабка любого молодого уморит.
— Ты бы на курорте-то не заскучала, — сказала Дарья.
— Да я нигде не заскучаю.
Она взяла с Дарьиного стола график, и сразу сосредоточенным и строгим сделалось лицо женщины, брови чуть сдвинулись к переносью, и, глядя на ее плотно сомкнутые губы, трудно было поверить, что минуту назад сорвалась с них шутка.
— Что в третьем аппарате?
— Конденсат был. Отсасывала.
— От кого приняла смену?
— От Астаховой.
Александра Николаевна положила листок, направилась к аппарату. Снежный нарост на крышке, который образовался из-за недогляда аппаратчицы, уже испарился, процесс в аппарате входил в норму.
Люба Астахова, наголодавшись по семейным радостям, со всей нерастраченной страстью отдалась теперь заботам о муже. Она искала в магазинах и на рынке самые лучшие продукты и увлеченно готовила диетические блюда. Едва не всю взрослую жизнь Люба провела в общежитии, владея койкой да тумбочкой да еще — двумя деревянными вешалками в общем гардеробе. А теперь у нее была своя квартира, и она холила ее, истребляя каждую пылинку.
Однажды, недели две спустя после возвращения с курорта, войдя в цех, Дарья увидела, как Люба торопливо вскочила со своего стула у приборного щита и почти бегом рванулась ей навстречу.
— Даша, Борис Андреевич сына разыскал, — взволнованно проговорила она. — В Москве живет, фамилия у него другая.
Сын Мусатова! Стремительно крутнув назад невидимое колесо памяти, увидала Дарья разворошенную Маруськину квартиру, и самое ее — встрепанную, заплаканную, с огромным животом, в муках перекатывающуюся по кровати. А потом — крохотное, красное тельце орущего мальчика. Сколько же ему теперь? Двадцать... Нет, двадцать один год.
— А Маруся?
— Умерла она...
Маруська Игнатова умерла!
— Три года назад. А Володя к нам в гости приедет. Борис Андреевич по телефону с ним договорился. — Люба в разговоре с посторонними всегда величала мужа. — Ты приходи. Поглядишь, что за москвич.
Люба улыбнулась сдержанной горделивой улыбкой. Она выглядела утомленной, морщинки заметно прорисовались вокруг глаз, от губ отходили резкие черточки. И все же похорошела. Должно быть, от того, что не было теперь в ней ощущения своей сиротливости, своего многолетнего одиночества. Огонек любви освещал ее изнутри особенным мягким светом, рождая то спокойное ощущение своего достоинства, без которого не может быть женщина красивой.
— Так придешь, Даша?
— Отчего ж не прийти? Приду...
Дарья попыталась представить себе, каким стал тот мальчик, которого она первой приняла после появления на свет. Должно быть, красивый парень. Скорей всего, на мать похож.
Он в самом деле оказался похожим на Маруську: высокий, с черными волнистыми волосами и цыганскими, беззастенчивыми глазами. На подбородке отцовской приметой пролегла мягкая ложбинка.
— Дарья Тимофеевна? Очень приятно. Мама говорила мне о вас. Вы ведь из одной деревни?
— Из одной. Соседи.
Дарья сразу почувствовала какую-то натянутость, пожалуй, даже враждебность в отношениях Мусатова и Володи. Мусатов выглядел подавленным и нарочито суетился, помогая Любе накрывать на стол. Должно быть, встреча с сыном оказалась не такой, как он представлял.
— Садитесь за стол, будем обедать, — пригласила Люба.
— Сейчас, мама, — отозвался Володя с насмешливым нажимом на слове «мама».
— Зови меня по имени, —покраснев, попросила Люба,
— Ну, зачем же... Мне здорово везет на родителей, — усаживаясь за стол и обращаясь к Дарье, проговорил Володя. — На сегодняшний день я насчитываю три матери, из коих две живы, и два отца. Возможно, что это еще не конец.
Дарья заметила, как передернулось лицо Мусатова. Но он, потупившись, промолчал.
— Борис Андреевич очень ждал встречи с тобой.
— Мой папа... мой родной папа захотел взглянуть на меня, и я приехал. Но мой неродной папа мне ближе, так как в детстве он весьма ощутимо воспитывал меня ремнем, а также кормил и одевал. Впрочем, последнее он делает до сих пор.
«И ремнем бы, кажется, до сих пор было не лишне», — подумала Дарья.
— Кушай, Володя, — приглашала Люба.
— Благодарю.
— Может, выпьешь? — спросил Мусатов.
— Выпью.
— Вот с Дарьей Тимофеевной выпейте.
Володя налил себе более полстакана и выпил залпом, не морщась. Лицо его слегка порозовело, но говорил он трезво, не заплетаясь языком.
— Бездарно, папаша, бездарно вы прожили свою жизнь. Да и мою чуть не искалечили. Хорошо, что мама умно извернулась, нашла мне незапятнанного отца, переменила фамилию.
— Можно подумать, что я сам устроил себе такую судьбу, — побледнев, сказал Мусатов.