Ведьма
Шрифт:
Спать, спать, спать. И, как говорила учительница химии в «Большой перемене», завтра, Ганжа, снова в бой.
Приняв душ, он только натянул трусы, скинул верхнюю одежду с дивана на пол и рухнул спать.
Последний отчетливый образ, который посетил его перед окончательным забытьем, являл собой самодовольное лицо профессора Саакяна. «Чему ты радуешься опять, сволочь?» – подумал Миша и уснул.
Хуже всего этим гадким Вечером Трудного Дня пришлось продюсеру реалити-шоу Маришке Садовской. Они ехали с Женькой Ксенофонтовым в закрытом трейлере обратно в студию, потягивали коньяк из пластиковых стаканов. На мониторах застыли кадры сегодняшних съемок – Михаил Поречников и Людмила Кремер. Оба давали интервью после поисков карлика в этих ящиках. Оба, кстати, прошли испытание успешно.
– Что думаешь? – нарушил молчание Евгений. Он тоже был не в
– Дерьмо всякое думаю, – буркнула Маришка, – что я еще могу думать после такого? Что-то мне подсказывает, что не дотянем мы это сраное шоу до счастливого финала.
– Почему?
Она кивнула в монитор с Людмилой Кремер:
– Не нравится мне эта черная курва. Такое ощущение, что Ирка Королева… Ну, как будто с ней что-то связано…
– И тебе тоже так показалось?
Маришка фыркнула.
– А кому эта дамочка здесь в кайф? Нашему генеральному только. Все остальные так и будут на толчке после каждой съемки сидеть!
– Ты – сидишь?
Она не удержалась, хихикнула. Женька все-таки иногда довольно удачно добавлял ложечку меда в чан с дерьмом. За это она его время от времени и потрахивала.
Или он ее?
Ай, какая разница!
– Жень…
– Что?
Она зевнула, чтобы скрыть свое желание заплакать.
– Поехали ко мне.
Он не заставил себя упрашивать.
– Поехали.
…Впрочем, сексом они сегодня не занимались. Они уснули на нерасправленной кровати, даже не раздевшись. Початая бутылка коньяка осталась стоять возле домашних тапочек Маришки.
Женька перед сном успел подумать об Ирине Королевой и даже всплакнуть немного. Нелепая какая-то смерть у нее случилась и очень непонятная, и сегодня почти вся съемочная группа «Ясновидящего» украдкой пускала слезы.
Из дневника Екатерины Соболевой
2 июля 2008 года
Привет, дневничок-старичок! А все не так уж плохо как мне казалось несолько дней назад. Каким-то чудом отпросилась на концерт «Чай вдвоем» в ночном клубе. Купила билет вчера, а концерт будет только через две недели. Как мне удалось упросить маму, до сих пор не очень понимаю. Может, она была не в духе? Ха-ха. Конечно, клуб «Премьер», в котором пройдет этот концерт (а потом – дискотека! Мм… я в восторге!), недалеко от нашего дома, всего в десяти минутах ходьбы, но праздник этот закончится точно за полночь, и ночью эти десять минут пешком могут превратиться в настоящий родительский кошмар (я, правда, себе плохо представляю, что такое родительский кошмар, но мама рассказывала, что фантазия иногда рисует такие жуткие картины, против которых все эти ужастики по телевизору просто сказки братьев Гримм). Но что-то все-таки подвинулось в ее голове, раз она разрешила и даже сказала, что папа после концерта заедет за мной на машине… А сегодня ночью, дорогой мой дневничок-старичок, я представляла себе… Ой, тебе лучше не знать, что я представляла. Если бы узнали мои родоки, о чем их примерная доченька, которая тянет на золотую медаль, мечтает по ночам и чем именно занимается, ух, что бы было! Мамочка небось думает, что я до сих пор девственница, прикинь! А у меня было один раз… еще осенью… Прости, я тебе не рассказала, мне так было страшно, что я даже тебе не решилась рассказать, – думала, вдруг, не дай бог, кто-нибудь найдет блокнот, и вот это была бы та еще катастрофа! Сейчас-то мне уже проще будет с этим бороться… Слушай, я до сих пор удивляюсь, как меня наш гинеколог Тамара Павловна матери не сдала. Она ведь нас обеих наблюдает. Все-таки Тамара – человек, она все понимает, у нее дочка – моя ровесница, вот повезло девке с мамашкой!.. Ну что, ты хочешь узнать, как все прошло? Да так себе, честно скажу… Я перепугалась насмерть, а Сашка, по-моему, еще сильнее. У него это тоже было в первый раз, хоть он и рассказывал, что пробовал уже, но врет, конечно, как и все они всегда врут, чтобы накинуть себе цену. Вот всегда думала, почему нельзя искренне обо всем поговорить? Почему нельзя взять за руку и сказать как есть – что на душе, на сердце, что болит, о ком скучаешь? Почему надо создавать вокруг себя какую-то завесу? Зачем этот туман? Почему нужно казаться кем-то другим, а не тем, кто ты есть? Неужели так проще?! Что, тебя пугают такие вопросы, старичок? Скажу тебе как другу, многих парней в нашей школе они тоже пугают, и пацаны, вроде неглупые на первый взгляд, шарахаются от меня как от пугала, а ты ведь знаешь, что я не пугало. Единственное, пожалуй, спасибо маме за то, что не позволила мне в свое время считать себя уродиной… я красивая… но несчастливая, потому что умная… Ой, я отвлеклась, прости. Ну, словом, ничего у нас толком не сложилось, хотя все вроде делали правильно, как я в фильмах
12. Баранов и амулет
Однажды бывшему капитану Баранову позвонили на мобильную трубку, и жизнь его снова приобрела странный оттенок. Впрочем, обо всем по порядку.
Валентин Баранов покинул органы внутренних дел после скандального дела о ликвидации двух мерзавцев. Одного из них звали Бубсень, другого – Вупсень, и дело это было столь же идиотским, как и клички преступников. Впрочем, резонанс оно имело весьма и весьма нешуточный. Судьба Баранова была практически решена уже в тот момент, когда два его сотрудника на спецоперации в ночном клубе «Лагуна» получили ранения, причем один из парней едва выкарабкался. Начальник Валентина, подполковник Воробей, давно точил на него зуб. Это был вздорный, склочный мужик, балансировавший на грани попадания в психушку или дальнейшего продвижения по службе. Многие сотрудники отдела гадали, куда его заберут раньше, справедливо полагая, что и в областном УВД, и в городском сосновом бору, окружающем психиатрическую лечебницу, нужны талантливые мерзавцы. В результате, конечно, Воробей получил новый кабинет в УВД, но напоследок он все же успел дать Валентину Баранову пинка под зад.
– Плохо, Валя, очень плохо, – вещал он во время их последней интимной беседы в кабинете, изображая расстроенного отца. – Я мог бы, конечно, замолвить за тебя словечко, но боюсь, что вновь осрамишь мое имя. Опять завалишь какую-нибудь операцию, и дай бог, чтобы обошлось без жертв в этот раз…
Баранов не мигая смотрел на портрет министра внутренних дел, висевший за спиной начальника, и мысленно задавал ему какие-то вопросы. В руке он вертел маленький пластмассовый предмет, похожий не то на авторучку, не то на зажигалку.
– Вот даже сейчас, – продолжал подполковник, – я тебе что-то говорю, говорю… Я тут как говорилка, понимаешь, у вас штатная, а ты меня не слушаешь ни хера. Вот если бы ты ко мне хоть иногда прислушивался, не ходил бы до сих пор в капитанах. Сколько тебе лет-то, любезный?
– Сорок два, – пробубнил Валентин.
– Сорок два… Молодой еще, а уже глупый. Эх…
Баранов положил руки на стол, давая понять, что слушать эту начальственную белиберду больше не желает, но так просто избавиться от Воробья никому в этом отделе еще не удавалось. Подполковник взмахом руки велел ему сидеть.
– Я тебе вот что скажу, старина: если ты и впредь будешь таким гордым или «независимым», как ты сам любишь говорить, то никогда не получишь даже майора, не говоря уже о следующих ступенях, если тебя, извини, вообще не разжалуют в постового. Ты помнишь, с чего ты начинал, мальчик мой?
Баранов молчал.
– Не помнишь. А я тебе мог бы напомнить, будь у меня побольше времени. Но уж ладно, пора собирать вещи и мне самому, и тебе…
Тут Валентин встрепенулся. Он полагал, что Воробей и в этот раз ограничится отеческим похлопыванием по плечу и сотрясанием своих сухоньких кулачков, но, очевидно, что-то такое произошло, пока он писал свои рапорты, отвечал на вопросы ребят из отдела внутренних расследований. «Черт, что он на меня повесил? – начали пульсировать в его голове неприятные мысли. – Взятки? Слив уголовных дел? Вот же гад!»
– Что вы хотите этим сказать? – осторожно поинтересовался он.
Воробей приклеил на сморщенное лицо свою фирменную улыбку, и Валентин понял, что добрый, но чрезвычайно оскорбленный в своих лучших чувствах «отец» закончился и начался подполковник Воробей, сука, подхалим и сволочь, каким его, собственно, знал весь район.
– Я ухожу, как вы знаете. Но я успел подписать приказ. Товарищ капитан, вы должны освободить кабинет в самое ближайшее время.
– Приказ?.. – обомлел Баранов.
– Совершенно верно. – И Воробей снова оскалился. – Мой приказ против вашего рапорта, который вы подали полгода назад. Можете считать меня злопамятной сукой, но счет у нас с вами равный, один-один. Честь имею.
Баранов перестал сопротивляться. Покидая гостеприимный кабинет начальника отдела, он успел бросить:
– Вот уж чего-чего, а чести у вас никогда не было.
Ответа он уже не услышал.
Он ушел из отдела, ушел из органов и почти ушел из этой профессии. Кто знает, если бы последняя беседа с начальством получилась иной, возможно, он не вел бы себя столь безрассудно, но лицо подполковника Воробья на одной линии с портретом министра внутренних дел произвело на него неизгладимое впечатление. «Боже, береги наших сограждан по вечерам в темных подворотнях», – подумал Валентин и хлопнул дверью.