Ведьмин столб
Шрифт:
– Стоп, – остановила меня Этта, – ни шагу дальше, – и свистнула.
Из-под крыльца выползло нечто огромное, черное, мохнатое и, приникнув к земле для прыжка, зарычало.
– Славко! – крикнула Этта. – Славко, Славочка!
Мохнатое существо прыгнуло, но не яростно, а с восторженным собачьим визгом и чуть не свалило Этту, положив ей лапы на плечи. Спустя секунду оба катались по траве, обнимаясь и взвизгивая.
– Свой, Славко, свой! – предостерегала Этта, указывая на меня. – Шагай, Берни. Он не тронет.
Славко любезно пропустил меня вперед и даже хвостом повилял из вежливости. В хижине все было аккуратно прибрано,
– А неплохо отдыхал твой Чосич, – сказал я. – Здесь вся его резиденция?
– Нет, комнаты для гостей рядом. Дверь за мольбертом, в углу.
– Уютное гнездышко.
– Не о том говорим, Берни.
– Не о том, – лениво согласился я.
От кофе и коньяка меня совсем разморило – говорить не хотелось. Да и о чем говорить? О том, что осталось позади, или о том, что будет с нами, если нас сцапают? Так я и сказал Этте.
– О будущем после. Найдут нас не скоро – время есть. А вот то, что осталось позади, объяснить надо. Это самое важ– ное, – отрезала Этта.
– Как объяснить необъяснимое?
– Ты же ученый. Физик.
– Моя физика не занимается гиперпространством. Я даже не знаю, как еще назвать этот бриллиантовый кокон. То, что он за пределами нашего пространства, нам ясно, хотя способ входа совершенно необъясним: дыра в воздухе, абсолютный нонсенс. Геометрия коридора как будто тоже ясна, хотя вещество его основания и «стенок» загадочно. То ли это силовые поля, то ли уплотненный слой атмосферы, сказать трудно. Трудно понять и смену воздушных потоков по пути туда и обратно. Стон правдоподобно объяснил причину гибели всех пропавших у «ведьмина столба»: левый встречный поток смертелен. Но почему этот смертельный поток, который на обратном пути должен был стать попутным и правым, снова становится левым и встречным? Поворачивается коридор вокруг центральной оси? Зачем?
– Для того, чтобы выйти, как и войти.
– Кто же об этом заботится?
– Не знаю. Не могу себе даже представить.
– У меня есть одна идея, – замялся я, – бредовая, безумная нильсборовская идея, достаточно безумная, чтобы претен– довать на истинность. Почти немыслимая. Почти, – подчеркнул я.
– Почему?
– Потому что были факты, странные факты, необъяснимые, ирреальные, но в совокупности ее подтверждающие. Во-первых, приспособленный для входа и выхода коридор, во-вторых – сны. Даже не сны, а наведенные галлюцинации, слишком реальные для сновидений, запрограммированные, я бы сказал, даже с одной для всех программой.
– Но мы видели не одно и то же.
– Мы очень кратко рассказали тогда о том, что мы видели. Расскажем подробнее.
Рассказали.
– Не находишь однолинейность виденного? – спросил я.
Этта задумалась.
– Все, что связано с камешками?
– Не только. Моделировались как бы наши мечты. Моя о привлечении Вернера к разгадке увиденного. Вернер химик в прошлом и со смелостью оригинальных решений. Я, вероятно, подсознательно стремился к разгадке тайны уже после беседы со Стоном. Бриллиантовый мир извлек это стремление из подсознания.
Этта все пыталась меня перебить.
– Но я же ни о чем не мечтала! Шла с тупым страхом перед неизвестностью.
– А разве ты не мечтала когда-то о выходе из Штудгофа? Из ада под нарами? Из мира погибающих
– В раннем детстве – да. Жалела мать больше, чем себя. Но все это было в далеком прошлом. Я даже не вспоминала о нем, тем более в нашей акции.
– Но мечта осталась. Где-то в тайниках подсознания. Кто-то вынул ее и смонтировал с настоящим, сознательным, личным. Оттого в лагере с тобой появились все мы – и я, и Гвоздь, и Стон, и покойный Нидзевецкий. Они возникли и в моем сне, лишь в других фантастических связках.
В глазах Этты отразились растерянность и непонимание. Мне стало жаль ее. Строгий рациональный мир ее не допускал ниче– го ирреального. И я знал, что вызову в ней еще большее смятение мыслей и чувств, когда расскажу все до конца.
– Ты сказал о мечте, что кто-то вынул ее из тайников моего подсознания. Ты не обмолвился?
– Нет. Я именно это имел в виду: извлек из твоего подсознания.
– Кто?
Я решил начать издали.
– А ты помнишь, что предшествовало нашим видениям? Помнишь игру красок и линий в нашем сверкающем коконе? В этой смене цветовых и геометрических форм была какая-то закономерность. Что-то повторялось, как в математических формулах или в наскальных рисунках. Потом все исчезло, и заговорили мы.
– Во сне?
– Нет. В искусственно моделированных ситуациях.
– Слишком туманно. Кто же модельер?
– Разум.
– Наш?
– Нет.
Она не понимала. Но как объяснить этой по-своему умной, образованной, но рационально ограниченной женщине то, что требовало большой смелости воображения? Как рассказать, что, по моему разумению, загадочный бриллиантовый кокон-это существо, а не вещество. Не хаотическое нагромождение гигантских кристаллов, излучающих и отражающих свет, но мертвых, как всякое кристаллически твердое тело, а структура живая и мыслящая, разум, быть может находящийся на более высокой ступени, чем человеческий. Может быть, жизнь в этом земном варианте развивалась не в комбинациях биологических растворов, а в эволюции сверхплотных кристаллических систем. А какие у меня доказательства, кроме предположений, которые вроде бы все .объясняют? Но какой трезвый рациональный ум, вроде Этты, поверит в гипотезу, не подкрепленную авторитетом науки, для которой главное – факты, а не аргументы, не убеждающие в истине.
И Этта не поверила.
– У тебя слишком пылкое воображение, Берни. Где ты нашел следы жизни?
– Я искал не следы жизни, а следы разума. И я их нашел.
– В цветных волнах, пятнах, искрах и брызгах? Бред!
– Может быть, – уступил я. – Мне так показалось.
Она вынула из кармана несколько камешков и бросила их на деревянный стол. Они звякнули, как любые камни, только обычно тусклая алмазная поверхность их в свете настольной лампы засверкала бриллиантовой ограненностью. А что, если их огранить специально?
Но Этта не заинтересовалась проблемой огранки.
– И это, по-твоему, живые существа?
– Не знаю, – вздохнул я. – Посмотрим, что дадут специальные исследования.
– Какие?
– Может быть, структурный анализ с помощью жесткого рентгеноизлучения. Может быть, микроисследования срезов или какие-то особые реакции. Спроси у химиков.
– Бред, – повторила она, подбросив поблескивающие камешки на ладони. – Камни и камни. Пусть драгоценные, но мертвые, как любой камень вульгарис. Не двигаются и не размножаются, ничего не поглощают и не выделяют.